Изольда вернулась из поликлиники, держа на руках восьмимесячного Ефима, который сосредоточенно жевал пластикового жирафа, когда в дверном проеме комнаты заметила пустую спортивную сумку Артема.
Та лежала на боку, будто выпотрошенная рыбина, и от нее пахло несвежей формой и гелем для душа.
Ефим загукал, потянулся к торшеру, а Изольда перешагнула через сумку, прикидывая, что Артем, по идее, должен был вернуться еще утром, после ночной смены в таксопарке «Фаэтон». Но в квартире стояла тишина.
Она набрала его номер — длинные гудки уперлись в автоответчик, и механический женский голос равнодушно предложил перезвонить позже. Изольда сгрузила сына в манеж, обнесенный по периметру слюнявчиками и погремушками, и принялась разбирать пакет с банками детского питания, стараясь отогнать мысль, что привычка Артема исчезать под предлогом дополнительных смен стала повторяться с точностью метронома: понедельник — якобы подменяет заболевшего коллегу, среда — внеурочный заказ на междугороднюю поездку, пятница — кому-то там приспичило устроить мальчишник, а он, как безотказный, согласился возить пьяную компанию до четырех утра.
Денег от этих героических переработок не прибавлялось катастрофически. Конверт с зарплатой, который Артем с некоторой даже брезгливостью выкладывал на кухонный стол раз в две недели, исхудал до размеров троллейбусного билетика. Когда Изольда в прошлый раз осторожно спросила, почему за семь дополнительных ночей им прибавили ровно тысячу триста рублей, муж закатил глаза и разразился длинной тирадой про то, что она совершенно не понимает специфику профессии, что таксопарк сейчас душат налогами и комиссией агрегатора, а бензин вообще золотой. Так что, спасибо скажи, что хоть это принес, мог вообще в минус уйти.
Изольда тогда промолчала, придавленная его интонацией — снисходительной, почти учительской, словно он объяснял несмышленой первокласснице, отчего трава зеленая, а сахар сладкий. И только через час, когда Артем уже демонстративно заснул лицом к стене, натянув одеяло до макушки, она поняла, что ей даже не дали вставить слово про то, что у Ефима режутся сразу четыре зуба, что мальчик температурит, что она сама вторую неделю не может попасть к стоматологу из-за бесконечного сидения с ребенком, потому что бабушка со стороны Артема — Ангелина Родионовна — появлялась у них от силы раз в месяц с кульком подсохших зефирин и целым ворохом непрошеных советов о том, как растить дитя, не изнуряя себя излишней гигиеной: «Вы, молодежь, помешались на стерильности, ты бы его еще в автоклаве кипятила, вон Артемочка рос на подножном корму, и ничего, вон какой кабан здоровенный получился».
Про кабана здоровенного Изольда вспомнила и сейчас, когда в одиннадцатом часу утра услышала, как в замке заскрежетал ключ. Артем, пошатываясь, ввалился в прихожую — мятый, с красными прожилками на белках, в несвежей рубашке, которую он почему-то заправил в джинсы только спереди, а сзади оставил висеть напуском. От него волнами накатывал запах нагретой пластмассы и еще чего-то сладковатого, кондитерского, словно он всю ночь не баранку крутил, а сидел возле батареи в чьей-то уютной кухне, где пекли шарлотку. Изольда вышла в коридор с мокрой после мытья детских бутылочек ладонью и сказала вполголоса, чтобы не разбудить задремавшего наконец Ефима:
— Артем, ты где был? Я звонила в «Фаэтон», мне сказали, что тебя не ставили ни в ночную, ни в дополнительную. У них вообще по понедельникам затишье. А диспетчер удивился, что я тебя ищу, он думал, ты в отпуске за свой счет.
Артем стянул кроссовки, не развязывая шнурков.
— Диспетчер придурок, он графики путает, вечно все переврет, а ты сразу панику разводишь, — Артем произнес это с той особенной ленцой, когда человек переставляет слова, как шахматные фигурки, заранее просчитывая, куда пойдет атака. — Я на прямой заказ встал через другого диспетчера. Коммерческий рейс в Домодедово и обратно. Там кошмар вообще, люди пьяные, одного чуть в салоне не вырвало. Еще и расплатился мятыми купюрами, я их в терминал всю ночь пихал, не принимает, прикинь?
Он прошел на кухню, не глядя на жену, открыл холодильник, достал пакет с кефиром и начал пить прямо из горла, запрокинув голову. Изольда увидела, как по его шее скатилась белая капля и шлепнулась на ворот рубашки, а он этого даже не заметил. Она облокотилась о дверной косяк, скрестила руки на груди и продолжила допрос уже без надежды на внятный ответ, а просто чтобы проверить, насколько далеко он готов зайти в своем вранье.
— Артем, у нас на карте осталось тысяча четыреста до следующей среды. Это с учетом того, что Ефиму нужны памперсы и смесь, а у меня еще не оплачен счет за капремонт, — она говорила размеренно, будто гвозди заколачивала. — Если ты сейчас скажешь, что вся твоя выручка за ночную поездку в Домодедово ушла на бензин и мойку, то я просто хочу понять, как нам жить дальше, вот и все. Я не ругаюсь, я спрашиваю.
Артем смял пустой пакет, швырнул его в раковину, минуя мусорное ведро, и вдруг выдал такую фразу, от которой у Изольды сначала заложило уши, а потом жар прилил к щекам. Она почувствовала это физически, как будто открыла духовку над самым лицом:
— Слушай, ну что ты за человек такой? Тебе вечно денег мало. Я ночами не сплю, здоровье гроблю, в глазах уже рябит, а ты мне тут капремонтом тыкаешь, — он оперся ладонями о столешницу и покачивался с пятки на носок, не глядя на жену. — Может, тебе вообще не муж нужен, а банкомат, а? Я, между прочим, еще и матери помогаю. У нее пол в коридоре вздулся, надо циклевать, я обещал паркетку купить и сам наклеить, она одна не справится, у нее давление скачет. А ты хоть бы поинтересовалась, как она вообще.
Вот тут Изольде и надо было остановиться, выдохнуть и не продолжать, потому что упоминание свекрови в контексте нехватки денег подействовало на нее как брошенная в костер канистра с бензином — полыхнуло мгновенно и жарко. Она напомнила Артему, что его мать Ангелина Родионовна — совершенно бодрая дама пятидесяти двух лет, работающая вахтером в музыкальном училище через два дня на третий, с отличной пенсией по выслуге лет и с любо.вником — отставным военным трубачом Яковом Семенычем, который раз в неделю приезжает к ней на старенькой «Волге» и собственноручно меняет прокладки в кранах, так что с полом в коридоре она уж как-нибудь разберется без героического вмешательства единственного сына. Артем в ответ побагровел и выкрикнул что-то про то, что Изольда просто ревнует его к матери, потому что у них настоящая душевная связь, а ей, Изольде, этого не понять, она вообще выросла в семье, где родители развелись, когда ей было десять, и теперь на всех мужиков смотрит как на потенциальных предателей.
Скандал разгорался не громкий, а тягучий и душный, как тлеющий матрас, когда оба говорят злыми полушепотами, чтобы не напугать ребенка. И от этой необходимости сдерживаться ярость только густеет, превращается в липкий осадок на стенках души. Артем выскочил из кухни, громыхнул дверцей шкафа в прихожей, схватил ветровку и, уже стоя в проеме, бросил через плечо:
— Я к матери поеду, ты меня довела. Там хоть высплюсь по-человечески, а то тут один крик, ор. Я так больше не могу, я не железный.
Громкий хлопок входной двери все-таки напугал Ефима, и Изольда еще минут сорок успокаивала плачущего сына на руках, механически напевая слова которой путались и налезали друг на друга — про то, что папа уехал к бабушке и наверняка сейчас сидит у нее на крошечной кухоньке с занавесками в крупный подсолнух, лопает куриный суп с укропом, который Ангелина Родионовна варит только для своего ненаглядного Артемочки, и жалуется на непутевую жену, загубившую его молодую жизнь пеленками и требованиями денег.
Через два дня позвонила Алла — соседка Ангелины Родионовны по лестничной клетке, пожилая дама с рыжеватым перманентом и неуемной тягой к чужой личной жизни, которую она сама называла «простым человеческим участием». Алла спросила, как здоровье маленького, не режутся ли зубки. А потом невинно так, с легкой вопросительной модуляцией в голосе, поинтересовалась, все ли у них с Артемом в порядке, потому что она, Алла, уже вторую неделю наблюдает поразительную картину: Артем приходит к матери каждый вечер и торчит у нее до половины двенадцатого, а то и за полночь. А однажды — вы не поверите, Изольдочка! — она собственными глазами видела, как от Ангелины выходила какая-то девица, довольно молодая, в розовом берете и с черным футляром для скрипки. И Артем вышел следом. Они вместе спустились во двор, и там он ей что-то долго втолковывал, размахивая руками, а девица стояла, потупившись, и носком сапога ковыряла лед на асфальте.
У Изольды от этого телефонного разговора вспотели ладони, да так, что она чуть не выронила трубку. Скрипка. Черный футляр. Розовый берет. Эти детали мгновенно сложились в картинку — Соня Бархатова, скрипачка из оркестра при музыкальном училище, давняя подруга Артема, еще с детсадовской группы «Светлячок». Они выросли в одном дворе и на их свадьбе Соня сидела с расстроенным лицом, произнесла тост про «вечную дружбу, которая не боится расстояний». А потом весь вечер пила шампанское и смотрела на жениха глазами брошенной таксы.
Изольда тогда еще обратила на это внимание и даже спросила у Артема, что между ними было, но он отмахнулся — «да ну, подружка детства, мы с ней в песочнице вместе лепили куличики, какие могут быть амуры, ты чего, ревнуешь к человеку, который знает меня с горшка?» — и сам же первый рассмеялся так убедительно, что Изольда выбросила из головы и таксу, и тост, и Соню Бархатову заодно.
Теперь же имя Сони всплыло, будто дохлая рыба со дна пруда, и тащило за собой целую бороду гнилых водорослей — обманы, недомолвки, вечерние исчезновения, отсутствие денег, постоянные ссылки на усталость. Изольда набрала номер свекрови не сразу, сначала уложила Ефима, перемыла гору посуды, вытерла стол, зачем-то перебрала детские вещи в комоде, отделяя те, из которых сын уже вырос, и только потом, когда стрелки перевалили за десять вечера, решилась на звонок. Ей нужно было услышать голос Ангелины Родионовны не для того, чтобы устроить разборку, а чтобы поймать ту самую интонацию, по которой можно безошибочно определить, покрывает ли мать своего сына или сама пребывает в блаженном неведении.
Трубку сняли после четвертого гудка, и голос свекрови звучал бодро, даже весело. На заднем плане бубнил телевизор и слышно было, как позвякивает ложечка о край чашки.
— Изольда, здравствуй, чего поздно звонишь, у вас все нормально? Ефимушка спит? — Ангелина Родионовна всегда называла внука исключительно «Ефимушкой» и при этом сюсюкала так, будто разговаривала с канарейкой.
— Ангелина Родионовна, вы мне скажите честно, Артем у вас? — Изольда решила не ходить вокруг да около.
В трубке возникла пауза, не длинная, но достаточная, чтобы свекровь успела мысленно расставить фигуры на доске.
— У меня, а где же ему еще быть, — ответила она наконец и шумно вздохнула, словно собиралась с духом. — Изольда, ты только не кипятись сразу, ладно? Я тебе как женщина женщине скажу, без утайки. Артемочка мой не гуляет, ты себе даже не представляй, он не такой. Он порядочный мальчик, весь в покойного отца. А что он ко мне ходит, так это я сама ему велела. Ты послушай меня, не перебивай. Ты думаешь, ему легко? Он в двадцать три года отцом стал, сам еще, считай, ребенок, не нагулялся, не окреп. А тут ответственность, пеленки, крик по ночам, ты с него денег требуешь. Он с ног сбивается, здоровье гробит на своих ночных сменах. Он мне все рассказывает, Изольда. Я ему и предложила: Артемочка, у мамы отсыпайся, мама никому не скажет, а жене скажем, что ты на работе, пусть она думает, что деньги зарабатываешь, целее нервы будут. Ну что тут такого криминального? Мальчик хочет побыть в тишине, выспаться без младенческого ора. Он же не железный, ему силы нужны, а ты его пилишь и пилишь, вот он и дергается.
Изольда слушала этот монолог, прижав трубку к уху так, что она нагрелась и стала влажной, а в голове у нее прокручивалось — «это я сама ему велела», «я ему и предложила», «пусть думает, что на работе». То есть ее мужа, отца ее ребенка, взрослого лба с водительским удостоверением и правом голоса на выборах, собственная мать уговорила врать жене и каждый вечер сбегать из дома под предлогом ночных смен. И он согласился, бегал, спал на диванчике под клетчатым пледом, пока его жена в одиночку купала орущего сына, стирала ползунки, замачивала бутылочки и пыталась растянуть оставшуюся тысячу рублей до неизвестно какого числа.
— Ангелина Родионовна, — голос Изольды сел, но она заставила себя говорить почти ласково, — вы сейчас серьезно мне рассказываете, что идея с обманом про ночные смены принадлежит вам и что вы считаете это нормальным?
— Абсолютно серьезно, — отрезала свекровь, и в ее тоне прорезались менторские нотки, те самые, с которыми она давала советы про автоклав и подножный корм. — Ты, Изольда, слишком молодая еще, чтобы понимать, как мужика удержать. Мужика надо беречь, а не гонять в хвост и в гриву. Он у тебя положительный, без вредных привычек, не пьет, не курит. Другой бы на его месте давно по бабам шлялся, нервы успокаивал, а он что? К маме пришел, на мамином диванчике поспал, супу поел. Это ли не счастье? Ты должна радоваться, что у тебя такой муж, а не раздувать скандал на пустом месте. И вообще, ты моему сыну спасибо скажи, что он до сих пор с тобой живет, другая бы на твоем месте…
Дальше Изольда слушать не стала, нажала отбой, словно ставила точку в конце предложения. Ефим заворочался в кроватке, всхлипнул во сне, и она подошла поправить одеяльце, заметив, что правая ручка у сына выпросталась поверх бортика и пальчики сжаты в крохотный влажный кулачок. Точь-в-точь как у Артема во сне, тот тоже всегда спал, поджав кулаки к подбородку, будто защищался от невидимого противника. Она поправила одеяльце, поцеловала сына в теплую щечку и пошла в комнату собирать вещи Артема.
Решение подать на развод пришло не мгновенно. Оно зрело в ней все последние месяцы, с того самого первого вечера, когда Артем, кривясь, сказал, что ребенок «слишком громкий» и что он, Артем, не понимает, почему Изольда не может «сделать так, чтобы он не орал, в конце концов, ты же мать, придумай что-нибудь».
Тогда она списала это на усталость, на неопытность, на мужскую неприспособленность. Кто угодно может сорваться, нервы не железные, все такое. Но когда неделя за неделей муж начал отдаляться, все чаще задерживаться «на работе», приносить в дом все меньше денег и все больше раздражения, а потом еще и выяснилось, что все это время он прикрывался материнской юбкой и материнской же ложью, — чаша весов, которая до того дрожала и колебалась, рухнула вниз с оглушительным звоном. Ей не нужен был «чемодан без ручки», который и нести тяжело, и бросить вроде как неудобно, потому что свекровь и общественное мнение, и «как же ребенок без отца», и «все так живут, терпи». Она поняла, что не хочет жить «как все», если это означает каждую среду и пятницу гадать, где на самом деле ее муж.
Вещи Артема она упаковала в три больших клетчатых баула, купленных когда-то на «Садоводе» для поездок на дачу: джинсы, рубашки, свитер с оленями, который ему связала Ангелина Родионовна, кроссовки, какие-то зарядки от старых телефонов, коробку с коллекционными модельками автобусов, которую он таскал за собой еще с подросткового возраста, и стопку журналов «За рулем», зачитанных до дыр. Она не стала ничего прятать или рвать — просто аккуратно сложила и составила баулы в коридоре у входной двери, как немую инсталляцию под названием «Конец семейной жизни». Слава Богу, квартира была ее, добрачная, купленная родителями.
Ефим проснулся в три часа ночи, потребовал бутылочку, и Изольда, сидя с ним в кресле-качалке и глядя, как за окном медленно светлеет небо над панельными девятиэтажками, вдруг почувствовала странное облегчение. Будто ей наконец-то позволили снять с плеч рюкзак с кирпичами, который она таскала последние полгода, думая, что так и надо, что это норма, что все через это проходят.
Артем явился на следующий день, но не один, а с матерью, которая вплыла в квартиру, как ледокол в битый лед: грудь вперед, подбородок надменно вздернут, в руках пакет с детскими пюрешками. Изольда стояла в дверях комнаты, скрестив руки на груди, и молча наблюдала, как свекровь оглядывает коридор, замечает баулы, поджимает губы и с трагическим выражением лица поворачивается к сыну.
— Артемочка, ты только посмотри, она нас выставляет, — голос Ангелины Родионовны зазвенел от праведного негодования. — Мы к ней с открытой душой, а она баулы, как нашкодившему коту. Изольда, ты бы хоть для приличия предложила чаю, обсудить ситуацию как цивилизованные люди, а не как базарные торговки, честное слово.
— Чаю не будет, Ангелина Родионовна, — отчеканила Изольда, — и обсуждать нам нечего. Я уже подала заявление онлайн, вам придет уведомление. Через месяц нас разведут, если Артем не будет оспаривать. А оспаривать я ему не советую, потому что если мы пойдем в суд, мне придется рассказывать, как мой муж систематически врал мне про работу, про ночные смены, про деньги, и как его матушка эту ложь покрывала и поощряла. И как мой муж при живой жене и грудном ребенке каждый вечер уходил ночевать к маме. Думаю, судье это будет очень интересно.
Артем, который до этого мялся сзади, переминаясь с ноги на ногу и пряча взгляд, вдруг вскинулся и выдал фразу, которая намертво припечатала Изольду к месту:
— Ну и дура ты, ясно? Я к ней со всей душой, я ради семьи пашу, как проклятый. Да если я и сходил пару раз к матери поспать, это что, преступление? Мне что, вообще спать нельзя? Я живой человек, у меня потребности, я устаю, я хочу тишины хотя бы раз в неделю. А ты мне сразу про развод, как будто я тебе изменил или украл что. Изменил я тебе, что ли? Украл? Ну, приврал маленько.
— Замечательно, — Изольда кивнула и даже позволила себе невесело усмехнуться, — то есть ты мне врешь в лицо, твоя мать тебя в этом инструктирует, вы вместе придумываете целую схему с фальшивыми сменами, а я, выходит, еще и виновата. Артем, ты сам-то себя слышишь? Тебе не стыдно?
В разговор снова вклинилась Ангелина Родионовна, которая уже освоилась в прихожей и теперь стояла, привалившись плечом к вешалке с куртками, и с видом главного прокурора вещала:
— А чего ему стыдиться, он мальчик положительный. Ни одной юбки на стороне, ни одной сигареты, ни одной банки пива. Я его таким воспитала, — она многозначительно поджала губы. — И ты, Изольда, потом локти кусать будешь, да поздно будет. Думаешь, сейчас мужиков хороших пруд пруди? Да они либо алкаши, либо безработные, либо по бабам шляются. А мой Артемочка золото. Одумайся, пока не поздно, я тебе по-матерински говорю.
Изольда перевела взгляд с пылающей праведным гневом Ангелины Родионовны на насупленного Артема, который сейчас напоминал ей не взрослого мужика, а обиженного старшеклассника, у которого отобрали приставку за тройку по алгебре. Он стоял, набычившись, и взгляд у него был не виноватый или растерянный, а скорее раздосадованный. Как будто он искренне не мог взять в толк, почему его маленькая хитрость, такая удобная и уютная, вдруг перестала работать и вызвала столь бурную реакцию. В его картине мира все было просто и гармонично: жена сидит дома с ребенком и не задает лишних вопросов, мама всегда на подхвате с супом и диванчиком, а сам он имеет полное право на маленькие мужские слабости вроде тайного сна под клетчатым пледом. И никто не смеет его за это осуждать, потому что он же не пьет, не курит и не шляется по бабам.
И Изольда вдруг отчетливо, до рези в глазах ясно увидела их будущее, в котором Артему стукнет тридцать, потом тридцать пять, а он все так же будет при малейшем неудобстве сбегать к маме. А мама все так же будет варить ему суп и инструктировать, как правильно врать жене. А жена будет сидеть дома с двумя-тремя детьми, считать копейки, замачивать пеленки и выслушивать от свекрови советы про то, что мужика надо беречь и что все так живут, терпи. И она поняла, что не хочет быть частью этого будущего.
— Артем, забирай баулы и уходи, — сказала она спокойно, почти буднично. — Твоя мама не права. Ты не золото, а позолоченная бижутерия, которая облезает при первом же трении. И мне жаль, что я потратила на тебя столько времени. Мы разводимся. Ефима будешь видеть по расписанию, которое установит суд, алименты тоже обсудим. А пока свободен, катись к своей маме и спи там хоть круглые сутки. Она тебе и суп сварит, и плед поправит, и сказку на ночь расскажет про злую жену-мегеру, которая не оценила прекрасного принца.
Ангелина Родионовна открыла было рот, чтобы выдать очередную тираду про то, что Изольда еще приползет на коленях, но Артем вдруг дернул ее за рукав — резко, почти грубо — и процедил сквозь зубы: «Мам, замолчи, пошли отсюда». Он подхватил два баула и они вышли на лестничную клетку — свекровь впереди, как знаменосец разбитой армии, сын сзади, сгибаясь под тяжестью собранного женой скарба. .
Изольда поправила растрепавшиеся волосы и пошла к сыну, и в каждом ее шаге была новая, еще не осознанная до конца легкость, как будто она наконец выдохнула после долгой задержки дыхания под водой. Через месяц их развели без проволочек и эксцессов: Артем на заседание не явился, прислал согласие по почте, видимо, по совету все той же Ангелины Родионовны, которая, по слухам от Аллы, уже вовсю сватала сыну ту самую Соню Бархатову, скрипачку, искренне полагая, что уж музыкантша-то оценит ее золотого мальчика по достоинству и не станет пилить его за невинные слабости.
Только Соня, как выяснилось позже, была девушкой неглупой и, столкнувшись с перспективой каждый вечер делить Артема с его мамой, быстренько свернула ухаживания и уехала по распределению в филармонию Нижнего Тагила.
Изольда через полгода нашла удаленную работу. Расшифровывала аудиозаписи для адвокатской конторы, платили неплохо, и можно было не отрываться от Ефима, который рос удивительно спокойным и улыбчивым мальчиком, словно с уходом отца из дома исчез и источник неосознанной детской тревоги, витавшей в воздухе. Про Артема она слышала редко и в основном в пересказе словоохотливой Аллы, которая не теряла надежды подружиться с Изольдой на почве общих сплетен: Артемочка по-прежнему жил с мамой, по-прежнему крутил баранку в «Фаэтоне», и Ангелина Родионовна, встречая соседку у лифта, всякий раз жаловалась, что нынешние девушки пошли несерьезные и не понимают своего счастья, а ее сын золото. Да только никто этого золота не ценит, потому что измельчал народ, ох измельчал. Изольда слушала это и думала о том, что самое ценное в этой истории — то, что она больше никогда не будет гадать, глядя на пустую спортивную сумку мужа, где он на самом деле: на ночной смене, у мамы под клетчатым пледом или у какой-нибудь скрипачки в розовом берете. И от этой мысли ей становилось хорошо.
