1945 год
Екатерина никак не могла привыкнуть к мирной жизни и тишине. За годы, проведенные на службе, она научилась спать вполуха, вздрагивать от каждого шороха и часто просыпалась от собственного крика. Мать плакала, глядя на дочь, когда та вскакивала среди ночи с расширенными глазами, а потом долго не могла успокоиться, наматывая круги по горнице. Тогда Валентина подходила, обнимала ее и гладила по голове, шептала что-то успокаивающее, как в детстве.
Детство… Катя помнила себя маленькой, помнила, как мечтала о кукле с фарфоровым лицом, но это всё осталось лишь мечтами. Какие игрушки? Жили всю жизнь впроголодь. Многодетная семья, шесть детей было у Валентины и Григория.
Когда Катя вышла замуж за своего Петрушу, они решили строить своё жилье и жить отдельно. В колхозе за активную организаторскую деятельность и ударный труд молодой семье выделили строительный материал. С весны по осень строили они свою избу. Небольшую — горница с печью и две маленькие, можно сказать, крохотные комнаты, но это своё жилье, отдельное, где хозяева только Петр и Екатерина.
А там уж и радость у них случилась — узнала Катя зимой, что ждет ребенка. Петр на руках её носил, своими руками люльку для дитя смастерил. Но на пятом месяце горе в семью пришло — однажды ночью проснулась Катя от болей в животе, а вся простыня была в бурых пятнах…
Петр тогда бежал к врачу, словно полоумный. Но дитя спасти не удалось.
Не успели они пережить своё горе и прийти в себя от этой потери, как наступило страшное лето 1941 года. Петра призвали в сентябре, и Катя не смогла остаться дома — она ушла следом, окончив курсы и став санитаркой. В этом случае судьба была благосклонна к Екатерине — она смогла уговорить начальство направить её в батальон, где служил Петр. Только недолго им пришлось прослужить вместе — Петр погиб под Ржевом в феврале 1942 года на её глазах, а она продолжала вытаскивать раненых с поля боя, перевязывать бойцов, утешать солдатиков, помогать им писать письма домой. В 1944 году после ранения её перевели в тыловой госпиталь. Она хромала, бедро сильно болело, но благодаря врачам ногу спасти удалось.
Вернулась Екатерина домой только в июле 1945 года. Вошла в свою избу, за которой сестры приглядывали, и поняла — слишком тяжело ей тут будет одной. Слишком невыносимо. Одиночество давило, каждая вещь напоминала о Петре и о их семейной жизни.
— Мама, можно я у тебя поживу? — спросила она Валентину.
— Дочка, да чего ж ты спрашиваешь? — мать всплеснула руками. — Ты ж родилась в этом доме, выросла, и эти стены всегда тебя примут.
— Спасибо, мама.
— Да было бы за что, милая моя. Только вот… Всё Толик на дом этот облизывается, братец Петра. Мол, у него семья, двое ребятишек…
Катя нахмурилась. Анатолий и Петр никогда особо не были близки. Между ними еще в подростковом возрасте словно кошка черная пробежала.
— А что же он не хочет выбить себе стройматериал и сам избу не поставит? — усмехнулась она. — Привык Толька на всё готовое. Трус и лентяй.
— Ну что ж ты так на него? Он все эти годы в колхозе работал, с полей всегда затемно возвращался.
— Работал, чтобы его на фронт не отправили. Воспользовался бронью. Вот отец, мам… У него ведь тоже бронь была, а он наплевал на неё и ушел на фронт.
— И не вернулся, — всхлипнула Валентина, а Екатерина её обняла.
— Зато мой братец старший Степка вернулся. Мам, вот даже Степан пристройку к избе ставит. Так что мешает Толику сделать то же самое? Трутень!
— А на кой тебе этот дом, коли ты в нем жить не собираешься?
— Мам, я буду в нем жить. Но не одна.
— О чем ты, дочка? — Валентина глянула на Екатерину. Две недели, как вернулась, неужто уж кого нашла?
— Мам, если ты думаешь, что мужика приведу — ты не права. Я ребенка хочу. Вот с дитём мне легче будет в этих стенах. И Толик перестанет на дом зариться.
Мать икнула от неожиданности и уставилась на Екатерину.
— Дочка, так чтоб дитятку завести — мужик нужен.
— Вот то-то же. Знаешь, мама… Я уже познала цену счастья — оно бывает хрупким и скоротечным. Я потеряла ребенка, любимого мужа, теряла друзей и близких. И я подумала… А вдруг на свете живет человечек, у которого тоже никого нет? Сиротка, без дома и родни? Мы могли бы спасти друг друга…
Мать долго молчала, глядя на дочь, затем вытерла руки о фартук, подошла к столу и опустилась на лавку, словно ноги больше не держали её.
— Катюша… Ты понимаешь, что говоришь? Война ведь только кончилась, голод кругом, тяжко живем. Это ж какая ноша! И сирота… Кто знает, кто родители у сиротки? Может, порядочные люди, а может, преступники какие? Да и как тебе одной дитя поднимать?
— А как все, мама! Оглянись — кругом безотцовщины! У соседки четверо осталось, мужа схоронила. И ничего, тянет их одна и не жалуется. Зинаида мужа дождалась, да не весь он пришел, без ног. Какая помощь от него? Тоже, считай, одна дом и детишек тянет. Да всех перечислять — язык устанет.
Катерина говорила уверенно, словно долго думала об этом. Валентина невольно выпрямилась, будто на плацу. Она вдруг увидела в своей дочери ту самую девушку, что ушла на войну санитаркой, не испугавшись ни пуль, ни смерти. Катя выжила, выстояла, а значит, характер у неё такой, что ни перед чем не остановится.
— Мама, я думала об этом весь последний год. Не нужен мне другой мужчина, Петр только в моем сердце. Но и без дитя свой бабий век доживать не хочу.
— Что ж, дочка… Коли решила — пусть так и будет. Только кого же ты хочешь взять — мальчика или девочку?
— Девочку, мам, — улыбнулась Катя. — Буду ей косички заплетать и платья шить. И куклу куплю, о которой всё детство мечтала.
***
Через три дня Екатерина стояла на пороге областного детского дома. Здание было старым, построенным еще до революции, с высокими потолками и облупившейся штукатуркой. Во дворе, огороженном забором из железных толстых прутьев, возилась ребятня.
Катя перевела дух и вошла внутрь.
Директор детдома принял её настороженно.
— Вы за ребенком пришли? Как фамилия?
— Юрченко. Екатерина Григорьевна.
— Хм… Не припомню такую, — он пытался выискать в списке фамилию, но тут Катя догадалась, что он не правильно понял её:
— Это я — Юрченко Екатерина Григорьевна.
— Ага. А фамилия ребенка, за которым пришли, как?
— Не знаю, — пожала она плечами.
— Как это — не знаете? — он поправил очки и глянул на неё. — Так, вы, вообще, зачем пришли?
— За ребенком. Хочу удочерить девочку. Желательно лет четырех-пяти. Боюсь, с маленькой не справлюсь.
— Простите, Екатерина Григорьевна, что задаю такой вопрос — а зачем вам это надо в такое голодное и сложное время? — он вздохнул и снял очки. — Вы сами родить не сможете?
— Я не знаю, смогу или нет, — вздохнула Екатерина. — Боюсь, что никогда этого и не узнаю.
— Не понял я вас, — он откинулся на стул, а Катя ему всё рассказала. Про выкидыш, про мужа, который погиб на войне, про свою службу, и про то, как она хочет начать новую жизнь, но при этом сохранив верность мужу.
— Сколько лет вам, Екатерина Григорьевна?
— Двадцать семь. А почему вы спрашиваете?
— Потому что вы молодая и красивая. Сейчас вы пока говорите так, но через год-два найдется человек, который растопит ваше сердце…
— А если нет? — перебила она его. — Если не найдется?
— А если я всё же буду прав? — директор усмехнулся. — Родите своего ребенка и девочку отвезете обратно.
— Вы что такое говорите? — нахмурилась Катя. — Да разве так можно?
Тут дверь в кабинет директора открылась и зашла женщина.
— Что вам, Антонина Петровна? — спросил директор.
— Простите, понимаю, что у вас посетитель, но у нас опять Надюшка щенка в детскую игровую притащила. Ей Богу, Борис Иванович, давайте разрешим детям оставить его при детском доме, или завезите куда-нибудь. Сил уж нет каждый день с ними бороться и спорить. А они еще и реветь начинают. Громче всех Надюшка.
— Ну нельзя, не положено собаку в детском доме, — произнес директор с тяжелым вздохом.
Екатерина удивленно посмотрела на Бориса Ивановича, а тот, вспомнив о посетительнице, пояснил:
— Кто-то подкинул к дому пятерых щенков. Их разобрали домой нянечки и воспитательницы, я одного взял. А еще один, черненький, достался нашему сторожу Василичу. Да помер он спустя две недели, вот щенок и бегает бесхозный. Мы подкармливаем его, чем можем, но, сами понимаете — тут детям не всегда еды хватает, какая уж собака? И забрать его не может никто, опять же лишний рот, то есть, пасть. Меня супруга и так едва из дома не выставила из-за щенка, а тут еще один… — он вздохнул. — Так детишки в комнаты его к себе тянут, особенно Наденька. Как заберешь кутенка, так криком заходится.
— А сколько лет Наденьке? — спросила Катя.
— Четыре с половиной годика. Мала еще, тяжело что-то дитю объяснить. Её из Кубани крошкой привезли, малюткой совсем, в сорок третьем году. Ей всего два годика было. Сиротой осталась.
Екатерина вдруг, сама не зная, зачем ей это надо, прониклась рассказом Бориса Ивановича о щенке.
— А давайте я его с собой в деревню заберу. У матери Полкан в сорок третьем умер, с тех пор собаки нет.
— Да у вас в деревне и так голодно, какой еще пес?
— Ничего, как-нибудь прокормимся.
Директор Борис Иванович взял в руки очки, протёр стёкла, водрузил их на переносицу и глянул на Екатерину.
— Так вы щенка или ребенка хотите?
— А почему я не могу взять и щенка, и ребенка? Например, вот эту девочку Надю, которая с кутёнком расставаться не хочет? И у вас одной головной боли в виде щенка не будет.
Он аж рот открыл от удивления.
— Вы чего? Вот так, не глядя на дитя, не познакомившись с девочкой, заберёте? А если она вам не понравится?
Катя улыбнулась и глянула на Бориса Ивановича.
— Когда женщина рожает ребенка, она его тоже не знает. Ничего, знакомятся, живут вместе, заботится мать о нем, узнает постепенно его нрав.
— Странная вы женщина, Екатерина, — покачал головой Борис Иванович. — Вы всегда такая?
— Я на фронте была и привыкла все решения принимать быстро и не сомневаться в них.
— Ой, не пожалеть бы мне об этом. Ладно…Пойдемте, Екатерина Григорьевна. Не зря таким именем назвали боевую машину…
Они прошли по длинному коридору и Антонина Петровна приоткрыла дверь в светлую комнату с высокими окнами. На полу, скрестив ноги, сидела маленькая девочка, выглядевшая даже младше своих лет, и играла с черным, как уголек, щенком. Девочка что-то шептала ему, гладила по голове, а он лизал её руку.
— Наденька, — позвала воспитательница. — Посмотри, к нам гостья пришла.
Надя подняла голову, со страхом глядя на директора и воспитательницу, и прижала к себе щенка. Она боялась, что его сейчас заберут.
Катя подошла к ней и опустилась на корточки рядом с девочкой.
— Привет, — сказала она негромко. — А как зовут твоего друга?
— Челныш, — ответила девочка, картавя. — Он холосий, не кусается.
— А тебя как зовут?
— Надя.
— А меня Катей зовут. Я из деревни приехала за щенком.
Надя вдруг прижала щенка к себе крепче, и в глазах её мелькнул страх.
— Он мой.
— Но его тебе не разрешают сюда приводить, так?
Девочка кивнула.
— Щенку здесь находиться нельзя, а ты его не хочешь отпускать. Так, может быть, ты поедешь со мной в деревню? Будем жить с тобой и с Чернышом у меня дома, там его у тебя никто не отберет.
Антонина Петровна замерла, прижав руки к груди. Щенок вдруг высунул язык и лизнул Надю в щёку, будто подбадривая.
— Борис Иванович, разве так можно? Вот так, сразу? — шепнула она, но довольно громко, что Катя расслышала.
— Антонина Петровна, давайте так… Сирот сейчас столько, что каждый приемный родитель за счастье. Я устрою всё сам. Пусть забирает. Разве вы не видите, что без щенка и Нади она отсюда не уедет?
— Чудная женщина, ей-Богу, — покачала головой Антонина Петровна.
— Вот и я так же думаю. Но сердце у неё, видать, огромное.
А Надя, видимо, поняв своим детским умишком, что происходит, вдруг отпустила щенка, встала и подошла к Кате, обхватив её за шею ручонками. Катя прижала её к себе и почувствовала, как маленькое тело вздрагивает от беззвучных рыданий. Она гладила девочку по голове, целовала в макушку, пахнущую хозяйственным мылом, и шептала:
— Всё будет хорошо, доченька. Теперь всё будет хорошо.
***
Оформлением занялся Борис Иванович, только попросил привезти из сельского совета характеристику, и так, как Екатерина вернулась в колхоз работать, справку оттуда, что она труженик в организации.
Председатель колхоза выделил Кате куль муки, ведро картошки и даже старенькую козу, которая еще давала молоко. Катя и её приемная дочь Наденька теперь жили в избе, которую когда-то они строили с Петром.
Многие не понимали Катю — в такое время взять сироту, да еще лишний рот, то есть пасть — Черныша. Но эта женщина никого не слушала. Она верила, что эта девочка с щенком — её судьба. Судьба, по имени Надежда.
ЭПИЛОГ
Опасения Бориса Ивановича не сбылись. Да, он был прав, когда сказал, что она еще выйдет замуж — это случилось осенью 1949 года.
Екатерина всё же смогла отпустить из своего сердца Петра и вышла замуж за электрика Степана, который проводил свет в их поселке, да так и остался тут жить.
Но ошибся Борис Иванович в другом — когда в 1951 году у них родился сын Алешка, а через полтора года и дочь Женя, Наденьку супруги меньше любить не стали.
А Черныш вырос большим и верным псом, который прожил 16 лет. В тот же год Надя уехала учиться в педагогический, он отправился на радугу.
