Шестого сентября Наталья Дмитриевна каждый год ждала как праздника. И не потому, что родилась в этот день. В этот день ей звонил сын. Разговоры всегда были короткими и совершенно не содержательными. Степан говорил всегда одно и то же:
– Мам, с днем рождения. Как себя чувствуешь? Нормально? Ну и хорошо. Держись там.
Беседовали всегда минуты три, не больше. И эти разговоры давали Наталье силы жить и ждать дальше.
Соседки жалели ее и осуждали сына, а Наталья Дмитриевна его защищала. Потому что иначе не могла – один ведь он у нее. Записывала на календарике у окошка, сколько дней осталось до следующего звонка. Календарик с умильными котятами висел на гвоздике возле рукомойника. Всегда на виду.
Жила она в Каменке, за Козельском, в конце улицы. Магазин один, у водяной колонки.
Там же и автобусная остановка, с которой автобус ходил через день, а зимой и того реже. Хозяйство небольшое, коза Милка да десяток кур. Все в хозяйстве она делала сама, молчком, руками, а не языком.
Смотрела всегда чуть исподлобья, и от этого чужие люди робели, а свои привыкли.
Степан уехал давно, лет двадцать пять назад. Выучился на инженера по вычислительным машинам, а после и вовсе стал каким-то программистом, чего Наталья Дмитриевна до конца не понимала, но выговаривала гордо. Осел в Козельске, женился, развелся, детей не нажил. Приезжал последний раз, когда еще жив был отец.
С той поры – только звонок в сентябре да раз в год открытка к Новому году, где рукой его выведены два слова – «Мама. Степан». И больше ничего.
Адрес его она знала наизусть, хоть и была там всего однажды. Улица у реки, дом кирпичный, четвертый этаж, квартира без лифта. Запомнила, потому что тогда ей стало нехорошо на лестнице, и она пересчитывала пролеты, чтоб отдышаться. А еще держала бумажку с адресом за иконкой, на всякий случай.
И вот пришло сентябрьское утро, ради которого она и жила весь год.
***
С утра она прибралась, надела чистое, села у окна. Простенький, кнопочный телефон положила на подоконник, рядом с футляром для очков и стопкой открыток, перевязанных резинкой. Ждала. По привычке ждала к обеду, потому что Степан обыкновенно звонил, отработав полдня, в перерыв.
Обед прошел. Наталья Дмитриевна согрела щи, поела через силу, то и дело поглядывая на телефон.
Помыла миску, вытерла клеенку, снова села. Потом поднялась и походила от окна к печке и обратно. Поправила занавеску, которая и без того висела как надо. Сын не позвонил ни в обед, ни вечером.
Сначала она сердилась. Разве ж так можно?
Мать забыл, с днем рождения не поздравил. Потом оттаяла: с кем не бывает? Заработался, аврал на работе, на обед не пошел. А потом переживать начала. Не мог он забыть и закрутиться. Никак не мог.
За все годы он не пропустил ни разу. Даже когда разводился, даже когда, по его словам, лежал с давлением – всегда звонил…
Наталья Дмитриевна набрала сама. Она этого почти никогда не делала, стеснялась. Думала, вдруг помешает? Гудки шли, а сердце колотилось от невесть откуда взявшейся тревоги как ошалелое. Откуда ж ей было знать, что телефон у сына отобрали, и он его трели не слышит. Наталья Дмитриевна отняла трубку от уха, посмотрела на нее и набрала снова.
То же самое.
Ночь она почти не спала. Ворочалась, вставала, пила воду, зажигала свет, проверяла телефон – не звонил. И к рассвету Наталья Дмитриевна поняла одно: не в обиде тут дело и не в том, что сын забыл. Мать сердцем почуяла, что с сыном стряслась большая беда.
***
Утром она затопила печь и подоила Милку. Молоко отлила в бутылку, а остатки снесла соседке Клавдии. Чтоб не пропало, покуда ее не будет.
Клавдия, женщина въедливая, аж рот раскрыла.
– Куда это ты собралась, Натаха?
– В город. К сыну поеду, Клав. Козу дои, пока меня нет. Молоко забирай себе.
– Так он же тебя не звал…
– А мне приглашение не нужно, – ответила Наталья Дмитриевна и пошла к себе.
Она достала из-за иконки бумажку с адресом, потом сняла с гвоздика ключ от сундука. В сундуке, под холстами, лежала сберегательная книжка – все, что скопила за жизнь на самый черный день, чтоб под старость не быть никому в тягость. Денег немного набралось, но они были.
Наталья Дмитриевна сунула книжку за пазуху. Туда же отправились и наличные, что были отложены на дрова.
Наталья Дмитриевна перекрестилась на угол, где горела лампадка, и вышла. До остановки добралась за десять минут, автобус ждала столько же. До города добиралась почти полтора часа. Сидя на изрисованном ручкой сиденье, гнала от себя дурные мысли. Она бы обязательно почувствовала, если бы со Степкой случилось что-то совсем уж плохое.
Приболел, может? Или в командировку уехал в какую-нибудь глушь, где связи толком нет? Но тогда бы телефон у сына был бы выключен. А гудок-то ведь идет…
В Козельске она вышла на автостанции у рынка, где бабы торговали поздними астрами и семечками. Огляделась. Город за годы переменился, и она, деревенская, растерялась было среди этих машин и вывесок. Но она постояла немного, чтобы собраться с духом, а затем спросила у молодой продавщицы, как пройти к реке, к кирпичным домам.
Та махнула рукой, объяснила. Наталья Дмитриевна пошла, пересчитывая перекрестки, как когда-то пересчитывала пролеты на лестнице.
Дом она узнала сразу. Облупленный подъезд, тугая дверь, которую она запомнила еще с первого раза. Поднялась на четвертый, держась за перила, останавливаясь на площадках.
Позвонила. Безответно. Позвонила еще. За дверью не отзывались.
И тут на площадку вышла соседка, простоволосая, в накинутом на плечи платке, немолодая уже.
– Вы к Степану Иванычу?
– К сыну. Я мать ему.
Соседка переменилась в лице, и по этому лицу Наталья Дмитриевна все поняла, еще до слов. Ноги у нее отнялись, и она оперлась о стену.
– Так его же увезли, милая. Дня три как. Плохо с сердцем стало, прямо на лестнице свалился, я скорую и вызвала. В больницу забрали, оперировали, говорят. Он же один тут, ни жены, никого. Я к нему и ходила, передачку носила, да меня толком не пускают, не родня ведь.
Сын лежал в больнице, один. И ей никто об этом не сообщил.
– Где больница? – только и спросила Наталья Дмитриевна.
Больница стояла на краю города, за мостом через Жиздру, длинное здание в три этажа, с облетающими тополями во дворе. Наталья Дмитриевна добралась туда пешком, потому что автобуса ждать не было сил, а деньги на такси пожалела.
Не для себя же, для него берегла, на лекарства, на что придется.
В приемном покое молодая сестра долго не понимала, чего от нее хотят. Наталья Дмитриевна повторяла фамилию, совала бумажку с адресом, хотя адрес тут был ни к чему.
Наконец пожилая врачиха, проходя мимо, остановилась, вгляделась.
– Мать? – переспросила она. – Хорошо, что приехали. Мы третий день ищем хоть кого-то из близких. Он когда в себя ненадолго приходил, шептал только «работа» да «дом», бредил все. Телефон его заблокирован паролем, мы и заглянуть в контакты не могли, а сам он цифр не помнил.
– Идемте. Только недолго и не тревожьте его сильно. Операцию перенес сложную, но, бог даст, выкарабкается.
Ей выдали застиранный халат, велели надеть бахилы. Наталья Дмитриевна семенила по коридору за врачихой и испуганно озиралась. К счастью, ее саму здоровье подводило очень редко, и в подобных «скорбных» местах она бывала нечасто. Наверное, именно поэтому ей было не по себе.
Коридор не кончался. Врач дошла до конца и махнула правой рукой на обшарпанную дверь. Наталья Дмитриевна кивнула, и смело шагнула вправо.
Палата оказалась довольно маленькой, на четверых. Три койки стояли у окна, а четвертая, дальняя, в углу. На ней, отвернувшись к стене, лежал человек. Наталья Дмитриевна узнала бы его из тысячи. Надо же, как постарел ее мальчик. Затылок вон совсем седой.
– Степушка, – позвала она тихонько. – Сынок.
Плечо под одеялом дрогнуло, но человек не обернулся. Полежал неподвижно, будто не поверил, будто послышалось. Потом медленно, с трудом повернул голову.
Лицо у Степана было бледное и осунувшееся. Он лежал небритый, с запавшими глазами. Он смотрел на мать и молчал.
– Мам? – выговорил он наконец. – Ты как… Ты откуда…
– Приехала вот, – Наталья Дмитриевна подошла, отодвинула табурет, села рядом. – Ты не звонил шестого… Я и поняла.
Степан отвернулся было опять к стене. Наталья Дмитриевна видела, как ходят у него желваки, как он сдерживается. Взрослый, седой мужик, начальник, держится, чтобы не заплакать.
– Не надо было тебе. Мам, зачем надо было ехать в такую даль? Я бы сам… поправился бы и подал весточку. Чего ты, в самом деле…
– А того, Степ. Мать я тебе…
Степан какое-то время молчал. А потом внезапно произнес:
– Я тут лежу третий день. Один. И думаю: если что случится, никто ведь даже не узнает. Семьи у меня нет, а на работе хватятся нескоро. Я и не думал, мам, что ты…
Он не договорил.
– А я приехала, – сказала Наталья Дмитриевна. – И правильно сделала. Если б знала, примчалась бы раньше…
Наталья Дмитриевна взяла сына за руку. Степан вдруг вздрогнул всем телом, вздохнул глубоко и неожиданно… Заплакал. Да так горько, что у матери сердце в груди сделало кувырок. А Наталья Дмитриевна гладила его голове и молчала.
Да и что сказать? И так ведь все ясно…
– Мам, – всхлипывал он, – мам, прости меня. Столько лет… Раз в год… Звонил, три минуты тебе уделял… Господи, как тошно…
– Тише, тише, – говорила она. – Степушка, ты помолчи, сынок. Не надо сейчас ничего говорить. Давай просто помолчим, а?
Конечно, и ей было тошно. А как иначе? Столько лет она берегла его вот эти звонки. Ждала, не смела навязываться, боялась, что помешает его большой городской жизни. А оказалось, что жизнь эта пустая, что сидит ее сын в четырех стенах со своими машинами, и позвать на помощь ему некого.
Наталья Дмитриевна поправила ему одеяло. Потом достала из клеенчатой сумки бутылку с молоком и поставила на тумбочку.
– Врачиха сказала, выкарабкаешься, – проговорила она. – Значит, выкарабкаешься. А я побуду. Милку я Клавдии поручила, кур она тоже накормит. Побуду, сколько надо. Ничего, сынок. Где наша не пропадала? Ты не переживай ни о чем, мы с тобой все преодолеем.
Степан затих. Несколько минут еще всхлипывал тихонько, а потом уснул. Наталья Дмитриевна погладила его по руке. Надо же, такой взрослый, а беззащитный…
Ну, ничего, она единственного сына на ноги поставит. Все силы к этому приложит, если понадобится, в город переедет.
А как иначе? Она ведь мать…
