Свекор глянул на наручные часы и вдруг громко объявил, что посуду Лилия моет непозволительно долго.
– Моя супружница себе такого не позволяла!
Лиля засмеялась. Решила, что старик просто шутит. Настроение у него просто хорошее…
Степан Егорович, свекор, приходил к ним по воскресеньям. И всегда к часу, ни на минуту не опаздывал. Жил он на другом конце Бежецка, за Мологой. Добирался пешком через мост в любую погоду. На автобус не садился, и сыну выходить навстречу не позволял.
Восемьдесят четыре года ему недавно стукнуло, а спину держал прямо. Вообще для своего возраста он выглядел поразительно молодо.
– Лиля, целых двадцать минут. И это при условии, что тарелок тут на четверых. Дуся моя за это время всю кухню перемывала и еще успевала тесто поставить. Ну никуда не годится!
Лилия промолчала. А что тут ответить? Свекрови она не застала, мать мужа ушла за несколько лет до их свадьбы. Лиле вообще казалось, что женщина эта всегда незримо присутствует в ее жизни. Обедали в воскресенье всегда в одно и то же время – ровно в час тридцать тарелки ставились на стол.
Еда всегда разнообразная, свекор терпеть не мог, когда блюда повторялись. Рома всегда ел молча, зато отец тарахтел за двоих. Степан Егорович еще обожал считать вслух, и Лиля к этому привыкла.
Пусть развлекается как хочет, лишь бы ее не трогал.
***
Раньше Лиля работала на заводе в лаборатории – сорок лет она проверяла пробы и записывала цифры в журнал. И на работе у нее никто никогда над душой не стоял.
А Степан Егорович это дело всей душой любил. Недавно пришел как обычно, снял в прихожей плащ, поставил у стены потертый портфель, с которым, кажется, проходил всю жизнь. И сразу на кухню.
Лилия домывала посуду после обеда. И вдруг за спиной раздался короткий звонкий щелчок.
Она обернулась.
Свекор держал на ладони секундомер, старый и увесистый, в стальном корпусе, из тех, что выдавали на производстве.
– С завода еще, – пояснил он с удовольствием. – Полвека держу. Тебя засекаю. Мой, не отвлекайся.
– Степан Егорович, вы это серьезно?
– Серьезнее некуда. Мой.
Она усмехнулась и стала домывать. Пусть старик развлекается. Секундомер тикал в его узловатой руке, а Лилия нарочно не спешила, вытирала каждую тарелку и ставила в сушку.
– Двадцать две минуты, – произнес он, когда она закрыла кран.
Голову наклонил вбок, губы поджал.
– Никуда не годится. Евдокия в разы быстрее управлялась. И это без посудомойки, руками, в холодной воде.
Роман в комнате прибавил звук в телевизоре.
***
Могло бы остаться шуткой. Не осталось.
С того дня секундомер приходил в дом вместе со Степаном Егоровичем, как третий гость. Свекор доставал его из портфеля неспешно и клал рядом с тарелкой. Косился на стрелку весь обед. А после обеда начиналось главное.
Он засекал мытье посуды и то, как она вытирает плиту.
Засекал, как выносит ведро и чистит картошку к ужину. Цифры он не держал в голове, а заносил в блокнотик огрызком карандаша, слюнявя грифель, и подводил итог.
– В прошлый раз двадцать две. Сегодня двадцать четыре. Хуже стала, Лилия. Куда хуже.
Она молчала и мыла. Отвечать разучилась, только челюсть сжимала до боли в скулах. Руки под его взглядом начинали жить отдельно от нее: тарелка выскальзывала, вилка звякала мимо сушки. Вода то обжигала, то шла ледяная. Чем сильнее она торопилась, тем хуже выходило.
Однажды разбила чашку, не старую, из свадебного сервиза, и долго собирала осколки с пола, а Степан Егорович над ней стоял и качал головой.
– Вот и спешка. Спешка от неумения. Умеешь – не спешишь, а все равно быстро.
Роман в такие минуты находил себе дело в другой комнате. То газета, то вдруг вспоминал про перегоревшую лампочку в коридоре. Вечером, когда отец уходил, Лилия пробовала говорить с мужем.
– Рома, Он меня с секундомером караулит. В моем доме.
– Ну что ты хочешь, старый человек. Ему одному тоскливо, вот и придумывает. Потерпи, тебе жалко? – Роман смотрел в сторону, руки держал в карманах. – Мать он так же гонял, между прочим. И ничего, жили.
Вот, значит, как. И ничего, жили.
***
К зиме замеры превратились в целую науку. Свекор завел отдельную страницу в блокноте и расчертил ее на графы. Вписывал туда воскресенье за воскресеньем. Приходил, здоровался. Доставал секундомер и портфель ставил на всегдашнее место у стены.
Спрашивал, что на обед, и тут же прикидывал, за сколько это следовало приготовить.
– Котлеты? Хорошее дело. Евдокия на котлеты клала сорок минут от фарша до сковороды. У тебя, гляжу, час с лишним. Полдня у плиты, а толку.
В тот раз все шло как всегда. На воскресный обед пришла соседка Раиса с верхнего этажа. Занесла банку меда. И при ней Степан Егорович, довольный, что есть публика, вслух зачитал недельные показатели.
Двадцать четыре минуты на посуду, тридцать пять на уборку.
– А вот при Евдокии… – начал он, и Раиса, добрая женщина, закивала, не понимая, во что ее втянули.
Лилия стояла у мойки, в переднике, с полотенцем через плечо, и чувствовала, как горит лицо. Она вырастила детей и отработала на заводе сорок лет. Сейчас стояла в центре собственной кухни, как двоечница у доски, пока чужой человек зачитывал вслух ее отметки. И муж, сидевший тут же, разглядывал скатерть.
Раиса ушла быстро. В дверях обернулась, поймала взгляд Лилии и качнула головой. То ли посочувствовала, то ли осудила.
Ночью Лилия не спала. Лежала и думала не про свекра даже – про мужа. Вспоминала, как он сидел и разглаживал ладонью скатерть, лишь бы не поднять глаз. Сорок лет она мыла и стирала, не считала это подвигом: простая женская работа, чего там. А оказалось, работу эту в доме можно взять и превратить в позор.
Стоит только достать секундомер.
Она поняла, что дальше молчать нельзя. Потому что молчание расползалось на нее саму, и утром она уже не узнавала себя в зеркале. Поджатые губы и взгляд человека, который просит прощения непонятно за что.
***
Решилась она перед новогодними праздниками.
Утром в тот воскресный день прошлась по кухне, оглядела ее по-хозяйски. Вымыла пол и расставила посуду по местам. Поставила варить холодец. Руки не дрожали. Внутри вместо привычной тревоги стояло что-то спокойное. И от этого дышалось легче, чем все последние месяцы.
Степан Егорович явился к часу. Плащ на крючок, портфель на всегдашнее место. Достал секундомер.
Сели обедать. Он поел и похвалил холодец скупо, мол, крепкий вышел, хоть тут порядок. Стал ждать, когда невестка возьмется за посуду. Стрелку большим пальцем придержал наготове. Лилия собрала тарелки, отнесла в мойку. Пустила воду. Свекор щелкнул кнопкой и опустил веки как всегда, будто вслушивался в бег секунд.
Она вымыла все не спеша. Каждую тарелку, каждую вилку. Потом вытерла руки и сняла с плеча полотенце. Повесила его на дверцу.
Подошла к столу, за которым старик держал на весу свой прибор.
– Сколько там? – спросила она.
– Двадцать шесть, – ответил он с укором. – Совсем распустилась.
Она протянула руку и взяла секундомер у него из пальцев. Не вырвала – взяла спокойно, как берут со стола солонку. Нажала кнопку. Стрелка стала.
– Двадцать шесть так двадцать шесть, – сказала она негромко. – Пусть будет последняя цифра.
Прошла в прихожую. Свекор привстал, Роман приподнялся на стуле. Оба смотрели ей в спину. Лилия открыла его портфель, потертый, с которым он полвека ходил на завод и нормировал чужой труд, и опустила секундомер внутрь, к бумагам и очечнику. Застегнула.
Вернулась на кухню и остановилась в центре нее, вытирая о передник уже чистые ладони.
– Степан Егорович. Я вас очень уважаю. Но проверять меня больше не будете, – она перевела дух, вдохнула носом, выдохнула. – В моем доме кто хочет измерять, тот сам и моет. Возьмите завтра тряпку и встаньте к мойке. Будете измерять себя сколько угодно. А меня – все.
Старик открыл рот и промолчал. Он привык, что она молчит, и молчание принимал за согласие.
– Евдокия… – начал он по привычке.
– Евдокии я не знала, – перебила Лилия. – И вам с ней хорошо жилось, я верю. Только вы теперь один, а я здесь. И я не она.
Она повернулась к мужу. Роман сидел красный, вцепившись в край стола.
– А ты, Рома, посуду сегодня домоешь. Ложки остались.
***
Покоя в доме после этого не наступило, наоборот, будто форточку открыли в душной комнате. Степан Егорович ушел в тот день раньше обычного. Портфель забрал, а плащ застегнул до самого горла и на пороге буркнул что-то про испорченный характер. Лилия кивнула ему вслед. Ноги у нее слегка подрагивали, и очень хотелось сесть, но она устояла.
Дождалась, пока за ним закроется дверь, и только тогда опустилась на табурет.
Роман домыл ложки. Молча, неуклюже, роняя их в раковину, и полотенцем возил по ложке долго, впору засекать. Лилия смотрела на его широкую спину и молчала. Пусть привыкает.
Следующие воскресенья прошли странно. Степан Егорович приходил, куда ему деться. Один ведь за Мологой в четырех стенах, к кому и пойти, как не к сыну. Обедал, ворчал про погоду и про то, что рынок на площади вздул цены. Про секундомер не заговаривал. Прибор, надо думать, так и лежал в портфеле, среди бумаг. И Лилия иногда представляла, как он там тикает в темноте сам по себе, никому не нужный.
Роман присмирел и вроде бы устыдился. По воскресеньям, не дожидаясь просьбы, вставал из-за стола первым и шел к мойке. Выходило у него скверно, вода летела на пол, но Лилия не поправляла его ни словом.
А в феврале случилось вот что.
Степан Егорович посидел и поглядел, как сын возится с тарелками, роняя мыльную пену на брюки. Потом с кряхтением поднялся. Взял с крючка второе полотенце и стал вытирать. Молча. Не глядя ни на кого.
Вытер стопку тарелок, поставил в шкаф не туда, куда следует, но Лилия и тут смолчала.
