Две полоски. Я сидела на скрипучей табуретке на нашей с Женькой кухне, тупо смотрела на этот огрызок пластика и слушала, как в раковине методично капает вода.
Надо было поменять прокладку в смесителе. Женька обещал сделать это еще в прошлые выходные, но мы ездили в магазин за новыми обоями для коридора, а потом забыли, и кран так и остался капать.
В сорок шесть лет жизнь измеряется такими вот обоями, субботними поездками в гипермаркеты. А не розовыми полосками на пластике…
Я потерла переносицу. Пальцы мелко дрожали, ноготь выбивал тихую дробную морзянку по столешнице. Внизу, во дворе, завыла сигнализация чьей-то машины. Я прикрыла глаза и почувствовала, как под ребрами собирается плотный ком тошноты.
Мы с Женькой расписались всего год назад. В ЗАГС пошли буднично, в дождливый ноябрьский четверг, отпросившись с работы на пару часов. На мне был серый офисный пиджак, на нем – любимый синий джемпер. До этого оба пережили долгие, выматывающие разводы с дележкой имущества и переездами по съемным квартирам.
Расписавшись, мы купили в ипотеку двушку и завели Марсика, толстого кота непонятной породы. Мы планировали покой. Дачу под Серпуховом. Рассаду помидоров на подоконнике. Тишину. Но жизнь, как говорится, внесла свои коррективы…
Эта новость жгла язык.
Я физически не могла доносить ее в себе до вечера, до того момента, когда в замке повернется ключ, и Женя войдет в прихожую. Мне нужно было вытолкнуть эти слова наружу. Проверить на ком-то, звучат ли они вслух так же дико, как ощущаются внутри.
Я взяла телефон. Открыла чат со своими давними подругами, со Светой и Наташей, и написала: «Срочно. В кофейне на Покровке. Через час».
На улице моросил мерзкий, колючий дождь. Мы сидели в кафе. Наташа, как всегда, долго и педантично ковыряла ложечкой пенку в капучино. Света, не снимая объемного дутого пуховика, громко разглагольствовала о ценах.
Я смотрела на них. У Наташки – глубокие носогубные складки, которые она безуспешно пыталась замаскировать тональным кремом. У Светки – намечающийся второй подбородок и тяжелый, мутный взгляд женщины, тянущей на себе пьющего мужа и кредиты взрослой дочери…
Я отодвинула от себя кофе.
– Я беременна, – произнесла я. – Примерно шесть недель. Думаю рожать.
Света поперхнулась. Она судорожно закашлялась, прикрывая рот ладонью, лицо ее пошло неровными красными пятнами. Наташа ахнула.
– Ты… что? – Света наконец продышалась. – В твоем возрасте?!
Она подалась вперед, навалившись грудью на стол и едва не опрокинув перечницу.
– Ира, ты рехнулась? Тебе сорок шесть! Куда тебе рожать? – Света перешла на громкий шепот.
Наташа аккуратно положила ложечку на блюдце.
– Ирочка, – протянула она своим фирменным, скрипучим тоном завуча, складывая руки домиком. – Светка дело говорит. Это абсурд. Женька твой – мужик, конечно, рукастый. Но ему сорок восемь. Он с работы приходит и ложится на диван перед телевизором, сама говорила…
– Ну, говорила.
– А тут ор круглосуточный, колики, зубы. Сбежит он. И останешься ты на пенсии с младенцем. У тебя же миома была два года назад, ты забыла? Куда тебе рожать? На родительском собрании в первом классе тебя за бабушку принимать будут.
В груди стало тесно, будто легкие стянуло корсетом.
Я сжала под столом руки в кулаки так, что короткие ногти впились в ладони. Кожа на щеках горела. Я смотрела, как Наташа методично, со спокойствием отщипывает куски от салфетки и катает из них плотные шарики.
Света громко сопела. Я вдруг очень ясно увидела крошки от выпечки на Светином пуховике, прямо на груди.
Я встала, неловко зацепив коленом тяжелую ножку стола. Кофе в чашке плеснулся на край.
– Мне пора, – я полезла в кошелек и вытащила пятисотенную купюру.
Развернулась и пошла к выходу.
Колокольчик на двери звякнул над самым ухом. На улице колючий ветер сразу ударил в лицо, за шиворот затек холодный ручеек воды с козырька кофейни.
Потом я сидела в прихожей на низком пуфике. Внутри все дрожало. Я вытащила телефон, набрала взрослую дочь от первого брака и попросила срочно приехать.
Катя примчалась через сорок минут. Прошла на кухню, молча включила чайник и позвала меня. Пришлось встать с пуфика.
– Что стряслось? На работе сокращают? Или с дядь Женей поругалась? – поинтересовалась Катя, когда мы сели за стол.
– Я беременна, – выдохнула я, глядя на клеенку.
Чайник громко щелкнул и выключился. Катя удивленно смотрела на меня.
– Ты… что?
– Я беременна. Тетя Света с тетей Наташей говорят, что я сошла с ума. Что я старая, что Женька сбежит, что это людям на смех…
Катя серьезно посмотрела на меня, потом подалась вперед. Ее теплые пальцы легли поверх моих трясущихся рук.
– Плевать на них, – тихо проговорила она. – Мама… Посмотри на меня.
Я подняла глаза. У нее под левым глазом чуть размазалась стрелка.
– Если хочешь – рожай. Точка. А дядя Женя не сбежит, он тебе бульоны варил, когда ты с ротавирусом пластом лежала. Помнишь? А эти твои… – Катя дернула плечом, скривив губы. – Они просто бесятся, что у них из развлечений только йога, а у тебя… У тебя жизнь только начинается.
– Спасибо… – пробормотала я.
– Да не за что, обращайся.
Когда вернулся муж, я подала ему ужин и показала пластиковый тест. Женя опустил глаза. Наморщил лоб. Потом медленно достал из нагрудного кармана фланелевой рубашки очки для чтения. Надел.
Посмотрел еще раз. Взял тест двумя пальцами, покрутил его под светом кухонной лампы. Шумно втянул воздух через нос.
– Это… Ир? Это… Это же…
– Я беременна, Женя, – слабо улыбнулась я.
Муж положил тест обратно на клеенку. Снял очки. Вдруг он встал, шагнул ко мне и сгреб меня в охапку. Он уткнулся небритой щекой мне в шею, и я почувствовала, как его грудная клетка ходит ходуном под плотной тканью. Он не произнес ни слова. Только дышал тяжело и часто, и его жесткие, в мозолях пальцы до боли впились мне в плечи.
Я отправилась в женскую консультацию. Тамара Ивановна, гинеколог с тридцатилетним стажем, листала мою карту, громко шелестя страницами.
– Так. Сорок шесть, – пробормотала она, не поднимая головы.
Щелкнула степлером, прибивая к карточке скользкий листок УЗИ.
– Первые роды – двадцать три года назад. Операций на матке не было. Миома в анамнезе.
Она надела очки и посмотрела на меня поверх оправы. У нее были выцветшие, водянистые глаза и сетка глубоких морщин над верхней губой.
– Давление сто сорок на девяносто на приеме. Сахар по верхней границе нормы. Риски огромные, Ирина Владимировна. Вы это сами понимаете. Гестоз, осложнения, генетические аномалии. Но, – она вытащила ручку из пальцев и бросила на стол. – Медицина сейчас другая. Направим на НИПТ, анализы сдадите в платной. Будете пить прописанные таблетки, делать уколы, если показатели поползут.
Она замолчала и снова выразительно посмотрела на меня.
– Решать вам. Вынашивать вам. Спина отваливаться будет у вас. Если готовы делать уколы, глотать таблетки по будильнику и лежать на сохранении – будем вести. Организм у вас крепкий. А болтунов не слушайте.
Следующие девять месяцев пахли аптечными витаминами и жирным кремом от растяжек. Женька стал приносить домой тяжелые пакеты с антоновкой и зерненым творогом и заставлял меня есть это каждый вечер.
Я медленно тяжелела. Отекали лодыжки, к вечеру резинки от носков врезались в кожу так, что оставались глубокие борозды, которые не проходили до утра.
Света не звонила ни разу. Наташа прислала на праздник дежурную мерцающую открытку в мессенджере с блестящим снеговиком и снова пропала.
Однажды вечером тянущая тупая боль в пояснице, с которой я свыклась за последний месяц, вдруг сменилась резким, опоясывающим спазмом. Женя тут же повез меня в роддом.
Родзал был похож на кафельную коробку. Ослепительные лампы били по глазам. Я лежала на жесткой кушетке-трансформере, вцепившись побелевшими пальцами в холодные металлические поручни. Аппарат КТГ ритмично пищал слева от уха.
Боль накатывала волнами. Я кусала сухие, потрескавшиеся губы и пыталась сфокусироваться на командах акушерки.
– Ира, тужься! – кричала акушерка в синем хирургическом костюме.
Я тужилась и хрипела. Воздух застревал в горле. В глазах темнело, по лбу катился холодный, липкий пот.
Очередная волна боли скрутила меня в тугой узел. Я набрала в горящие легкие воздуха, задержала дыхание и надавила вниз со всей оставшейся силой. Пальцы соскользнули с металлических поручней. Монитор КТГ запищал в два раза быстрее.
Боль вдруг резко, в одну секунду отступила, оставив после себя оглушающую, звенящую пустоту в животе. А потом послышался тонкий, захлебывающийся, похожий на кошачий мяв крик.
Мне на грудь положили теплое тельце.
– Мальчик. Три четыреста, – буднично заявила акушерка, щелкая зажимом на пуповине.
Я смотрела на этот сморщенный комочек, не в силах даже поднять дрожащие руки, чтобы обнять его. И понимала одно: ну вот. Я снова мать. В сорок шесть годиков…
Прошел год. Как-то вечером я сидела на диване в старой, растянутой футболке. Волосы наспех стянуты резинкой. Женька лежал на ковре, раскинув руки, а годовалый Пашка ползал по нему, с остервенением пытаясь оторвать пуговицу на воротнике отцовской домашней рубашки.
На стеклянном столике у дивана зажужжал телефон, и я потянулась за трубкой. На экране высветилось: «Света». Мы не разговаривали ровно полтора года…
Я провела пальцем по экрану, принимая вызов, и приложила холодный пластик к уху.
– Да.
В динамике послышалось тяжелое дыхание. Кто-то шумно, некрасиво шмыгнул носом. На заднем фоне бормотал телевизор.
– Ир… – голос Светы был хриплым.
Совсем не похожим на ту уверенную сирену, что отчитывала меня тогда в кофейне.
– Привет.
Я увидела, как Пашка наконец оторвал пуговицу и тут же потащил ее в рот. Я нагнулась, перехватила его пухлую руку, выковыряла пуговицу из сжатого кулачка и сунула в карман своих треников. Пашка недовольно закряхтел.
– Привет, Света, – отозвалась я.
Снова шмыганье носом. Длинный, дрожащий вздох прямо в микрофон.
– Прости меня, – выдавила она.
Слова прозвучали так, словно она выталкивала их из горла с физическим усилием.
– Ир… какая же я глупая…
Я переложила телефон в другую руку. Ладонь мгновенно вспотела.
– Столько времени прошло. К чему это все сейчас?
– К тому… – она снова замолчала.
Было слышно, как она делает большой глоток.
– Я завидовала. Господи, как я тебе завидовала тогда в кафе. До темноты в глазах…
– Ну что ж, – подумала я, – я так и предполагала.
– Мне сорок семь, – продолжила подруга. – Мой Вадик на диване лежит, пиво дешевое глушит целыми днями. Дашка в Питер уехала, звонит раз в месяц, денег просит. В квартире тихо, половицы скрипят. Никому я не нужна. А ты… Ты тогда как выдала про свою беременность, и у меня внутри все оборвалось.
Света громко, мокро всхлипнула.
– Я ведь тоже хотела, Ир. Лет пять назад. Заикнулась Вадику про клинику… Он пальцем у виска покрутил. Ну и я испугалась. Испугалась, что коллеги засмеют, что денег не хватит. Струсила я. А ты… Ты не испугалась.
Она плакала. Настоящими, горькими слезами стареющей женщины, сидящей в пустой кухне.
Я смотрела на Женьку. Он приподнялся на локте и Пашка немедленно вцепился ему крошечными пальцами прямо в волосы на затылке. Женя тихо охнул, но не отстранился, только перехватил маленькие ручки своими большими, загрубевшими ладонями.
– Приезжай завтра к двум, Свет, – пригласила я, глядя на эту возню на цветастом коврике. – Адрес тот же.
– Х-хорошо… Я п… приеду.
Я нажала на сброс, положила телефон на стол и посмотрела на мужа. Женя пожал плечами.
– Правильно, – только и произнес он.
Я и сама думаю, что поступила правильно, и то, что родила, и то, что не стала отвергать подругу.
