Меня зовут Алёна Васильевна. Мне семьдесят два, и я из тех, кто не любит жаловаться, но и не притворяется, будто всё по плечу. После смерти мужа пять лет назад я решила: пока могу сама — буду справляться. Не хочу быть обузой детям, да и привыкла к своей квартире на окраине: тут всё под рукой, всё знакомо, даже скрипучая половица у двери — как старый приятель, о котором знаешь заранее.
Дети и внуки меня не забывают. Сын заезжает по выходным, дочка звонит каждый день, а внуки забегают после школы — то за советом, то просто так, посидеть, поболтать. Иногда мне кажется, что именно эти короткие минуты и держат меня в тонусе: когда тебе кто-то искренне рад, хочется быть бодрой, собранной, нужной. Так что одинокой я себя не чувствую. Скорее, наоборот — будто всё ещё на своём месте.
С Лидией Савельевной, моей соседкой, мы сошлись не сразу. Она поначалу казалась строгой, даже немного колючей, а я, наверное, чересчур разговорчивой. Но потом как-то незаметно стали друг друга выручать: то я ей с рецептом помогу, то она мне подскажет, где в нашем районе дешевле лекарства. А главное — мы друг друга страхуем, если надо куда-то выбраться. Возраст ведь не в том, что ты вдруг становишься беспомощным, а в том, что лишний раз не хочется рисковать: вдруг закружится голова, или сил не хватит, или просто страшно остаться один на один с недомоганием. Вдвоём спокойнее.
В тот день мы с Лидой поехали в больницу: плановый осмотр, рецепты, покупки. Осень уже по-настоящему вступила в свои права — дождь моросил не переставая, ветер забирался под воротник, и даже автобусная остановка казалась островком уюта, куда хочется скорее нырнуть. Мы кутались в шарфы, жались друг к другу, чтобы хоть немного согреться, и шли, стараясь не наступать в лужи.
Путь был неблизкий: сначала один автобус, потом пересадка, потом ещё немного пешком. К тому моменту, когда мы добрались до больницы, ноги уже гудели, а в голове была только одна мысль: «Пройти врачей, забрать лекарства — и домой». И мы всё сделали: осмотры, рецепты, аптека. В конце концов сели в автобус, нашли места подальше от прохода, чтобы никому не мешать, и выдохнули. Усталость была приятной — как после дела, которое точно нужно было сделать.
— Знаешь, Алёна, — тихо сказала Лида, глядя в окно на мокрые деревья, — раньше я всё бегала, всё торопилась. А теперь рада, что могу просто посидеть, посмотреть, как капли по стеклу бегут.
Я улыбнулась:
— Это ты хорошо сказала. Раньше казалось, что если не успеешь — всё пропало. А теперь понимаю: главное, чтобы успеть на самое важное. На чашку чая с хорошим человеком. На разговор без спешки.
На следующей остановке в автобус вошла женщина с двумя девочками-близняшками лет пяти. Они были шумными, взъерошенными, в одинаковых курточках, и от их энергии будто стало теснее даже в полупустом салоне. Одна из девочек вдруг сорвалась с места, подбежала к нам и, тыча пальцем в Лиду, закричала:
— Мама, я здесь хочу сидеть!
Женщина окинула нас взглядом, будто мы заняли какие-то особенные места, и твёрдо сказала:
— Сейчас, милая, бабушки пересядут на другое место, и ты сядешь. А вы, — уже к нам, — так, старое поколение, уступите-ка молодёжи место.
У меня внутри всё сжалось от несправедливости.
— А почему это мы должны вам уступать? — спокойно, но твёрдо спросила я. — Автобус полупустой, вон сколько свободных мест. Садитесь куда хотите.
Девочка тут же заныла:
— Мама, мама, хочу сюда! Пусть они уходят! Уходите, уходите! Вы противные старые бабки!
Лида вздрогнула, будто её ударили. Лицо её вдруг стало бледным, а руки, лежавшие на сумке, слегка задрожали.
Женщина упёрла руки в бока, голос её стал резким:
— Так, бабки, вы, я вижу, по-хорошему не понимаете. Быстро встали и пересели на другое место!
Лида уже начала подниматься, но я положила ладонь ей на плечо:
— Сиди, где сидишь. Если бы она вежливо попросила, мы бы уступили. Но на поводу у хамов мы не пойдём.
— Нет, вы только посмотрите на них! — продолжала распаляться женщина. — Им уже на кладбище прогулы ставят, а они права свои качают!
По автобусу прокатился неловкий гул. Кто-то отвернулся к окну, кто-то замер, будто боялся попасть под горячую руку. И тут рядом поднялся мужчина лет сорока, в тёмном пальто, с усталым, но спокойным лицом.
— Вы чего к женщинам пристали? — негромко, но отчётливо спросил он. — Вместо того чтобы хамить пенсионерам, лучше бы занялись воспитанием своих детей. Кричат на весь автобус, пожилых людей оскорбляют, а вы ещё идёте у них на поводу. Что из них потом вырастет?
Женщина резко повернулась к нему:
— А вы-то куда лезете? Вас кто спрашивал? Вам-то какое дело? Нашелся заступничек! Защитник сирых и убогих! Вот своих детей и воспитывайте. А мои пусть что хотят, то и делают. Нашелся тут самый умный! Такие, как вы, только и могут людям настроение портить!
Тут подошёл кондуктор — совсем молодой парень, лицо ещё мальчишеское, но голос звучал твёрдо:
— Женщина, либо вы со своими детьми садитесь на любое свободное место, либо выходите из автобуса. Я не позволю тут устраивать скандал.
Она ещё пару секунд постояла, сверкая глазами, потом схватила девочек за руки и потащила их в конец салона. Там они сели, и девочка снова начала ныть:
— Я хотела там сидеть…
— Замолчи, — резко оборвала её мать.
Автобус поехал дальше. В салоне повисла тишина, какая бывает после ссоры: напряжённая, колючая, будто воздух стал тяжелее.
Лида сидела, опустив голову, и дышала так, будто только что поднялась на пятый этаж.
— Ты как, Лид? — тихо спросила я.
— Да нормально… Просто сердце колотится. Как будто я виновата, что сижу.
Мне хотелось её успокоить, сказать что-то хорошее, но слова не находились. Внутри всё горело от обиды.
Когда мы приехали, Лиде стало совсем плохо. Давление подскочило так, что пришлось вызывать скорую. Я сидела рядом, держала её за руку, смотрела, как мелькают огни на машине, и думала: «За что? Мы ведь ничего плохого не сделали. Просто хотели спокойно доехать домой».
Дочка приехала ко мне вечером. Обняла, налила чаю, села рядом.
— Мам, знаешь, таких женщин сейчас называют „яжемать“, — сказала она, осторожно подбирая слова. — Они думают, что любовь к ребёнку даёт им право быть грубыми со всеми остальными. Оправдывают свою бестактность заботой о детях, а на самом деле просто не умеют себя вести.
Я покачала головой:
— Не понимаю я этого. Зачем было нас унижать? Мы же не злые, не вредные. Просто хотели спокойно доехать.
— Потому что им кажется, что возраст — это повод не считаться с человеком, — вздохнула дочка. — Но ты не бери это в голову. Ты столько добра в жизни сделала, столько людей поддержала. Один чужой крик этого не перечёркивает.
Я посмотрела на неё и вдруг почувствовала, как напряжение, копившееся весь день, потихоньку уходит.
— Спасибо, что приехала. С тобой всегда спокойнее.
Через несколько дней мы с Лидой снова пошли в магазин — рядом, недалеко, но всё равно вместе. Шли медленно, останавливались передохнуть, болтали про пустяки. И вдруг Лида сказала:
— Знаешь, я вот всё думала про ту женщину. И поняла: она ведь не нас ненавидела. Она просто сама устала. Может, одна всё тянет, может, помощи нет, может, эти девочки её уже измотали. Но это не оправдание, конечно. Просто… мне её даже немножко жалко.
Я не сразу нашлась, что ответить. Потом тихо сказала:
— Жалко. Но нам от этого не легче. Мы тоже устали. И тоже имеем право на уважение.
Лида кивнула:
— Имеем. И пусть кто-то думает иначе — мы-то знаем правду.
Теперь, когда я вспоминаю тот день, мне уже не так горько. Осталась не обида, а скорее печаль — от того, как легко люди забывают про простые вещи: про вежливость, про уважение, про то, что возраст — это не повод для насмешек, а повод для благодарности.
Но я стараюсь не держать эту печаль в себе. Стараюсь замечать хорошее: как внук приносит мне цветы просто так, как дочка звонит, чтобы спросить, как я спала, как Лида смеётся над какой-нибудь ерундой, и морщинки у неё на лице становятся совсем не злыми, а добрыми.
И я думаю: пусть где-то есть те, кто кричит и обижает. А у меня есть мои люди. И этого достаточно.
КОНЕЦ
