— Вот что за поколение сейчас! — вздыхала я, помешивая ложечкой остывший чай. — Я вроде и не старуха ещё, а от современной молодёжи пребываю в шоке.
Муж мой, Пётр Иванович, только хмыкнул, не отрываясь от газеты:
— Да ладно тебе, Марья Семёновна. Молодые по-другому живут. Не так, как мы.
— По-другому — это как? — не унималась я. — По-другому — это когда ягоды гниют на земле, а урожай выкидывают, потому что «не хочется заморачиваться»?
У меня есть дочь Вика. Ей скоро двадцать пять исполнится. В прошлом году моя Викуля вышла замуж, и я, глядя на то, как непросто нынче молодым, решила им помочь. У меня от родителей остался добротный частный домик — ему, конечно, уже больше полувека, но брус хороший, крепкий. Внутри не евроремонт, конечно, но мебель кое‑какая годная, да и сам дом — тёплый, уютный.
Я тогда прямо с порога и заявила:
— Слушайте, молодёжь, а перебирайтесь-ка вы туда жить! Дом в черте города, не на краю света. И транспортная развязка удобная, и магазины рядом, и огород небольшой, и двор с цветами.
Вика с мужем переглянулись, будто не верили своему счастью.
— Мам, ты серьёзно? — спросила Вика, глаза у неё загорелись.
— Серьёзно, серьёзно, — улыбнулась я. — Живите, обживайтесь. Хоть сердце будет спокойно: дом не пустует, не разваливается потихоньку.
Когда родителей не стало, мы три года использовали дом как дачу. Каждый день туда не наездишься — далековато, зато летом самое то: на природе пожить, в огороде покопаться. Да и соседей там мы знаем чуть ли не с детства — люди хорошие, присмотрят, если что.
Вот наша молодёжь туда и перебралась. Удобно это было всем. Нам с мужем — потому что груз тревоги упал: не надо переживать, что дом стоит пустой, что крыша где-то подтекает, а никто и не заметит. А Вике с мужем — вообще красота: и быт совместный сразу испытывают, и в плане финансов удобно. Живут бесплатно, коммуналку платить не надо, только вывоз мусора да свет с водой по счётчикам — а это сущие копейки.
Зиму они вроде прожили хорошо. Из всех трудностей — только снег почистить. Весной Викуля мне похвасталась, что они с мужем будут «в огородников играть». Только рассаду решили не сажать — мол, в плодопитомнике купят.
— Ну, дело хозяйское, — сказала я тогда спокойно. — Мы с отцом не лезем, только со стороны наблюдаем.
А когда к маю началась жаркая огородная пора, Вика и правда позвала нас с отцом помочь. Молодёжь нынче и правда многого не знает: как правильно высаживать, когда поливать, когда подкармливать… Нам не трудно, мы приезжали несколько раз, показывали, подсказывали, чем могли — помогали.
Лето пронеслось очень быстро. В этом году мы с Петром Ивановичем решили: раз теперь дача наша занята, рванем-ка мы в санаторий. Давно не отдыхали, с самой молодости, наверное. Вернулись мы отдохнувшие, загорелые, полные сил. И вот, решила я к дочурке в гости смотаться — посмотреть, как они там устроились, порадоваться, что всё хорошо.
Лучше бы и не ездила…
Приезжаю, значит, я, захожу во двор — и сердце будто в пятки ушло. У родителей всегда было много ягоды на участке: смородина, крыжовник, черноплодка, вишня. Плодовые деревья тоже были: груша, яблоня, слива. А теперь всё это богатство лежало на земле, поотвалилось, гнило.
Я не выдержала:
— Вика, да что же это такое?! — закричала я, едва сдерживая слёзы обиды и злости. — Что ж ты за хозяйка-то такая? Где это видано, чтобы продукты просто так переводили? Сейчас время непростое, а ты ягоды на земле оставляешь!
Вика стояла, будто не понимая, в чём её вина:
— Мам, ну мы вдвоём с Димой столько не съедим! Ну правда! Часть я приятельницам на работе отдала, а остальное… ну, не справились.
— Не справились?! — я чуть не задыхалась от возмущения. — А варенье наварить? Компоты? Ума ни у одного, ни у второго не хватило?!
— Мам, я с работы прихожу, у меня сил нет ещё и банки крутить, — тихо, но твёрдо ответила Вика. — Мы и так стараемся, правда. Просто не хотим из этого культ делать.
Эти слова меня будто ножом по сердцу резанули.
— Ага, устаёте они с муженьком, сил нету, — бурчала я уже по дороге домой. — А раньше-то как? Мы с твоим отцом и работали, и огород вели, да ещё и скотину держали иногда! И ничего, справлялись.
Домой вернулась, у подъезда встретила приятельницу-соседку, Анну Васильевну. В душе так кипело, что не сдержалась и с ней поделилась:
— Вот скажи, Ань, что с ними не так? По двадцать пять лет обоим, а ума с гулькин носик! Урожай выкидывают, заготовки делать не хотят. А когда дети появятся, тогда что? Готовить перестанут, потому что тяжело будет? Так с голодухи и помрут оба!
Анна Васильевна слушала, кивала, а потом спокойно так сказала:
— Марья, ты зря себя так накручиваешь. Они живут отдельно, по-своему. Им всё нравится, они счастливы. А твоё тогда какое дело?
— Как это «какое дело»? — возмутилась я. — Я же мать! Мне важно, чтобы у них всё было хорошо!
— Хорошо — это не обязательно так, как у нас было, — мягко возразила Анна Васильевна. — Может, для них «хорошо» — это не банки с вареньем, а вечер без суеты, когда можно просто сесть и поговорить друг с другом.
Я только рукой махнула:
— Не понимаю я этого. Совсем не понимаю.
Вечером Пётр Иванович, видя, что я всё ещё хожу мрачнее тучи, тихо сказал:
— Может, не надо так строго? Они ведь стараются. Просто по-своему.
— Стараются… — пробормотала я, глядя в окно на темнеющий двор. — Только вот я всё равно не могу понять: как можно просто взять и выкинуть то, что с таким трудом растёт?
Но в глубине души я вдруг почувствовала, как злость понемногу сменяется не то чтобы согласием, а скорее усталостью. Может, Анна Васильевна и права: у каждого своё «хорошо». Только сердцу матери от этого не легче — оно всё равно хочет, чтобы всё было правильно. А что такое «правильно» — вот тут мы, видимо, с дочкой понимаем по-разному.
