Лариса сидела в тёмноте и смотрела на телефон. На часах половина первого, а Яна еще не вернулась, на звонки не отвечала. Денис, уткнувшись в телевизор, делал вид, что ничего не происходит.
— Ну что? — спросил он, не оборачиваясь.
— Ничего. Гудки идут, но она не берёт. Четвёртый день где-то шляется. При этом даже не предупреждает. Ты спрашиваешь: «Когда домой?», а она: «Не знаю» и трубку бросает, — Лариса подошла и встала прямо перед экраном. — Денис, ей восемнадцать. Мы купили ей машину, оплатили репетиторов, я год потратила на её ЕГЭ. А она живёт так, будто семьи не существует.
— Она взрослая, — Денис вздохнул. — Может, ей просто нужно больше свободы?
— Свободы? — Лариса издала невесёлый смешок и опустилась в кресло. — Ты понимаешь, какая у неё свобода? Лучшая подружка Олеся живёт в квартире, купленной папочкой специально для того, чтобы дочь не мешала ему жить. Мать Олесю контролирует и она плохая. Отец денег даёт и не спрашивает ни о чём, он хороший. И Яна теперь туда же: мы, значит, душим, а та семейка идеал.
— Лара, ты помешалась на Олесе.
— Я тебе скажу, на чём я помешалась. Я год верила, что Яна в бабушкиной квартире занимается, а она тусовки устраивала. А как я запретила там жить, она сбежала к Олесе. Мы еле ее вернули, она еле сдала экзамены. А теперь снова озёра с подружкой, ночёвки непонятно где, и главное ложь, сплошная ложь! Я хочу только, чтобы она уехала в другой город учиться, оторвалась от этой компании.
— А может, ты слишком давишь? «Я запретила», «я вернула»… Ей не восемь лет. Ты пытаешься её контролировать так, будто она маленькая.
— Я пытаюсь её спасти! — Лариса почти выкрикнула, и в этот момент в замке повернулся ключ.
Яна вошла в два часа ночи, в чужой джинсовой куртке, с распущенными волосами, от которых разило костром. Увидев мать, она поморщилась и наклонилась расшнуровывать кроссовки.
— Где ты была?
— У Олеси. Я говорила. Засиделись.
— Я звонила раз десять.
— Телефон сел. Мам, не начинай с порога. Я живая, здоровая, дай пройти.
— Не дам, — Лариса шагнула вперёд, загораживая проход. — Ты не ночуешь дома сутками, ты постоянно врёшь. Ты говоришь «у Олеси», а оказывается, что ты где-то ещё. Ты вообще понимаешь, что мы с отцом с ума сходим?
— Понимаю, — Яна резко подняла голову, и в глазах её блеснула злость. — Только твоё волнение, мам, удушающее. Ты не волнуешься, ты контролируешь. Тебе нужно знать, где я каждую минуту. Когда я жила в квартире бабушки, было нормально. Тогда я сама решала, во сколько вставать, куда идти. А ты меня оттуда выдернула, потому что тебе нужен надзор.
— Ты там не училась! Ты тусовалась, пока мы оплачивали репетиторов. Ты врала мне каждый день: «Я у репетитора», а сама в кино.
— А может, я не хочу поступать туда, куда ты мне велишь? Ты хоть раз об этом думала? — Яна произнесла это спокойно, но каждое слово било наотмашь.
Лариса замерла. Вышел Денис, встал за её спиной.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты уже всё за меня решила. Университет в другом городе, чтобы я уехала подальше от Олеси, от «плохой компании». Ты даже не спросила, хочу ли я туда.
— А ты хочешь?
— Я не знаю, чего я хочу! — Яна сорвалась на крик. — Мне восемнадцать, я понятия не имею, кем быть. И каждый раз, когда я пытаюсь об этом думать, прибегаешь ты с готовым планом: «Мы всё продумали, осталось только подать документы». А я где?
— Мы хотели дать тебе лучшее, — прошептала Лариса. — То, чего у нас не было.
— А может, мне не нужно то, чего у вас не было? Ты даёшь только то, что сама считаешь лучшим. А если я хочу другого, то я враг, предательница семьи, поддалась дурному влиянию.
— А разве нет? — вырвалось у Ларисы, и она тут же пожалела.
Яна кивнула, будто ждала именно этого:
— Конечно. Олеся виновата. Удобно думать, что она меня испортила. А на самом деле Олеся единственный человек, который меня слушает. Не воспитывает, не тычет: «Мы тебе машину купили, будь благодарна». Просто слушает и принимает любой. А ты нет.
Лариса молчала. Она хотела возразить, но слова застряли. То, что говорила дочь, было несправедливым, но не совсем. В этом была доля правды.
— Знаешь, в чём разница между тобой и Олесиным отцом? — продолжала Яна жёстче. — Он честно говорит: «Я не умею быть отцом, вот квартира, деньги, живи как хочешь». Это хотя бы ясно. А ты говоришь: «Я люблю тебя, всё для тебя», — но на самом деле хочешь, чтобы я была твоей идеальной картинкой. Дочка-отличница, престижный вуз, хороший мальчик, внуки. И всё твоё «мы для тебя столько сделали» — не про любовь. Это про то, что я должна соответствовать.
— Ты всё сказала? — прошипела Лариса.
— Нет. Олеся показала мне, что можно жить и не чувствовать себя обязанной. Можно ошибаться, и тебя не будут пилить неделями. Можно не знать, чего хочешь, и это нормально. Ты дала мне всё, кроме права на ошибку и права не знать.
— Потому что ошибки стоят дорого! — голос Ларисы дрогнул. — Ты думаешь, я не ошибалась? Думаешь, у меня не было друзей, тянувших на дно? Я хотела тебя уберечь!
— От чего? От жизни? Ты уберегла меня так, что я теперь даже не знаю, кто я. Я вся состою из твоих ожиданий. А где я настоящая? Может, её и нет. Может, ты её задушила заботой.
Лариса закрыла глаза. Перед ней пронеслась вся жизнь: трёхлетняя Яна, кормящая уток, розовый велосипед, первое «я тебя ненавижу». И вот теперь чужая взрослая девушка, хамившая и глядевшая с презрением.
— Хорошо, — сказала она наконец ровным голосом. — Давай по-твоему. Чего ты хочешь? Здесь и сейчас.
Яна, явно не ожидавшая такого, запнулась:
— Я хочу взять паузу. Не поступать в этом году. Поработать, понять, чего хочу. Может, на следующий год.
— Жить где?
— У Олеси. Её отец не против.
— Понятно, — Лариса кивнула. — Значит, уже всё обсудили без меня. Тогда так: завтра я снимаю твои документы с конкурса. Ты хотела свободы, так получай. Но запомни: когда понадобится помощь — настоящая, не та, что дают подружки с квартирами, — ты знаешь, где я. Я не отвернусь. Но бегать за тобой и упрашивать больше не буду. Ты взрослая. Будь ею.
— Ты правда снимешь? — в голосе Яны мелькнула растерянность.
— Да. Прямо с утра.
Лариса развернулась и ушла на кухню. Слышала, как Яна снова надела кроссовки и вышла. Слышала, как хлопнула дверь. Не побежала. Налила воды из-под крана, выпила залпом.
Но на этом скандал не закончился. Следующим вечером раздался звонок с незнакомого номера. Она взяла трубку и услышала сухой мужской голос: «Это сержант Ковалёв, ОГИБДД. Ваша дочь Яна Денисовна задержана за вождение в нетрезвом виде, она наехала на бордюр и повредила передний бампер. Машина стоит на штрафстоянке, Яна у нас в участке. Вы можете подъехать?»
Лариса чуть не выронила телефон. Пока она ловила воздух ртом, сержант добавил, что от девушки сильно пахнет алкоголем и она вела себя агрессивно, пыталась уйти, выкрикивала, что родители ей не указ. Лариса записала адрес участка и бросилась к мужу.
— Твоя дочь попалась пьяной за рулём! — выпалила она, чувствуя, как гнев и страх смешиваются в удушливый ком. — Ты понимаешь, что это значит? Она могла убиться! Могла убить кого-то! И после этого ты будешь говорить мне про свободу?
Денис побледнел и молча натянул куртку. Они поехали в участок вдвоём.
В помещении дежурной части Яна сидела на металлическом стуле у стены, с опухшими глазами и размазанной тушью. Рядом стояла Олеся — трезвая, бледная, кусающая губы. Увидев мать, Яна вскинулась и выкрикнула через всё помещение:
— Ну что, добилась? Довольна? Из-за тебя я теперь сижу тут как уголовница!
Лариса застыла на месте, потом медленно подошла и сказала, стараясь говорить спокойно:
— Из-за меня? Ты села пьяной за руль из-за меня? Ты нажралась и поехала кататься, потому что я тебя вчера спросила, где ты была?
— Потому что ты меня достала! — заорала Яна. — Ты всю жизнь меня достаёшь! «Будь отличницей, будь правильной, не дружи с кем попало, поступай куда я скажу». А я не вещь! Я человек! И если я захочу сесть за руль бухой и разбить эту чёртову тачку, которую вы мне купили, чтобы меня контролировать, я сяду и разобью!
— Яна, — тихо сказал Денис, — ты хоть понимаешь, что тебя могут лишить прав? Что это уголовная статья?
— Да плевать! — Яна вскочила со стула, и сержант, стоявший у стойки, предостерегающе поднял руку. — Плевать мне на права, плевать на институт, плевать на всё, что вы для меня напридумывали! Я устала! Я устала быть вашим проектом!
Лариса смотрела на дочь и не узнавала её. Перед ней стояла совершенно чужая пьяная девка, готовая крушить всё вокруг. И от этого было не просто больно, а еще и страшно. Потому что Лариса вдруг поняла: именно об этом она и боялась все эти годы. О том, что её девочка может превратиться вот в это — в злобное, потерянное существо, которое орёт на мать в полицейском участке.
— Тихо, — сказала она. — Тихо, я сказала. Ты сейчас успокоишься, подпишешь все протоколы и поедешь домой. А завтра мы будем решать, что делать дальше.
— Я не поеду домой! — взвилась Яна. — Я к Олесе поеду! Ты мне не указ!
— Хорошо, — Лариса кивнула. — Езжай к Олесе. Хоть на край света. Но машину ты больше не получишь, пока я жива. И за учёбу мы с отцом платить не будем. Ты хотела свободы, получай с головы до ног. Посмотрим, сколько ты протянешь без наших денег, без машины, без всего, что ты называешь «контролем».
Яна открыла рот, чтобы возразить, но Олеся дёрнула её за рукав и прошептала что-то на ухо. Лицо Яны исказилось, она всхлипнула и отвернулась к стене.
Оформление заняло ещё час. Лариса и Денис стояли в коридоре, пока Яна подписывала бумаги, выслушивала нотации от инспектора. Когда всё закончилось, Яна, не глядя на родителей, вышла из участка вместе с Олесей, села в такси и уехала.
— Ты была права, — сказал Денис, когда они возвращались домой. — Я её слишком распустил. Надо было жёстче.
— Надо было раньше, — ответила Лариса устало. — А теперь уже поздно. Она нас ненавидит. И я не знаю, что с этим делать.
На следующий день Лариса всё-таки позвонила в приёмную комиссию и отозвала документы. Яна за вещами не приехала, прислала Олесю. Лариса отдала сумки, не сказав ни слова, и закрыла дверь.
Через неделю позвонила мать Олеси, нервная, срывающаяся на шёпот:
— Лариса Сергеевна, вы знаете, что ваша дочь попала в полицию? Мне Олеся рассказала. Я пыталась с ней поговорить, но она меня на порог не пустила. Сказала: «Ты такая же, как её мать, — душишь». А мой бывший, вы представляете, оплатил адвоката для вашей дочери! Сказал: «Девочки должны чувствовать поддержку». Какая поддержка, если они творят беспредел?
— Знаю, — ответила Лариса. — Я там была. Теперь Яна живёт у вас, в квартире вашего бывшего. И я ей больше не помогаю.
— А вы не боитесь, что она совсем пропадёт?
— Боюсь, — сказала Лариса. — До одури боюсь. Но если я буду продолжать тащить её силой, она пойдёт ко дну наверняка. Может быть, набив шишек, она что-то поймёт. А может, и нет. Я больше ничего не могу.
— Я тоже, — выдохнула мать Олеси. — Мы с вами в одной яме.
— В одной, — согласилась Лариса. — Только легче от этого не становится.
После того разговора Лариса зашла в опустевшую комнату дочери. На ковре сиротливо валялся вывернутый носок, а на тумбочке, рядом с пересохшей кружкой, лежал раскрытый блокнот. Лариса машинально пролистала его — каракули, обрывки фраз. На последней исписанной странице было выведено крупно: «Я никто. Они хотят, чтобы я была кем-то, а я пустая». Снизу — приписка помельче: «Может я найду себя, если перестану притворяться». Лариса долго держала блокнот в руках, потом закрыла его и положила на место. Выходило, что дочь кричала о своей потерянности уже давно, просто никто не слышал.
Прошёл месяц, второй, третий. Яна не звонила. Лариса знала от матери Олеси, что девушки работают в кофейне, что адвокат отмазал Яну от лишения прав — обошлось крупным штрафом и общественными работами, — что Олеся продолжает сидеть на шее у отца, а Яна вроде бы записалась на курсы графического дизайна. Лариса слушала это и не знала, радоваться или плакать. Её дочь жила своей жизнью, но без неё.
В конце ноября, около девяти вечера, телефон зазвонил. На экране — «Яна». Лариса взяла трубку не сразу.
— Привет, мам.
— Привет.
— Ты можешь говорить?
— Могу. Что-то случилось?
— Ничего такого. Я просто хотела спросить: ты завтра занята?
— Нет. А что?
— Можно я приеду? Поговорить. Я три месяца думала и, кажется, начала кое-что понимать.
Лариса замерла.
— Конечно. Во сколько?
— К двенадцати. Только мам… Я хочу просто поговорить, как взрослые люди.
— Хорошо.
На следующий день Яна приехала ровно в полдень. Лариса открыла дверь и на мгновение замерла: дочь была без макияжа, в простом свитере, волосы собраны в хвост.
— Привет, — Яна неловко улыбнулась. — Чайник горячий?
— Только вскипел. Проходи.
Они сели на кухне. Две чашки, заварник, печенье. Яна обхватила чашку ладонями и долго молчала.
— Рассказывай, — сказала Лариса.
— Я много думала. Про тебя, про папу, про Олесю. И поняла… мам, ты была права. Не во всём, но во многом. Я действительно поддалась. Думала, у Олеси свобода, а у вас тюрьма. А на самом деле у неё не свобода, а пустота, которую отец заливает деньгами, чтобы не чувствовать вины. И когда мы попали в полицию, знаешь, что она сказала? «Папа всё решит, он всегда решает». А я стояла и думала: я тоже так жить хочу? Чтобы за меня всегда кто-то решал? Это же не свобода, это инфантилизм.
— А что та история с полицией? — спросила Лариса осторожно. — Ты понимаешь, что могло случиться?
Яна опустила глаза.
— Понимаю. Я тогда нажралась специально, назло тебе. Думала: вот вам, смотрите, какая я плохая. И чуть не угробила себя и Олесю. Слава Богу, только бампер помяла. Потом, когда протрезвела, две недели ходила сама не своя. Думала: а если бы я кого-то сбила? И в тот момент до меня дошло, что я веду себя не как взрослый человек, а как истеричный подросток. Что я во всём виню тебя, а сама не сделала ни одного взрослого поступка. Даже работу в кофейне я нашла только для того, чтобы тебе доказать, а не потому что хотела.
— Ты очень сильно меня контролировала, мам, — продолжала Яна без обвинения, просто констатируя. — Это правда. Иногда я тебя за это ненавидела. Но теперь вижу: ты боялась. Боялась, что я пропаду, и от страха пережимала.
— Я и правда боялась, до дрожи. Я думала, что если буду контролировать каждый твой шаг, ты будешь в безопасности. А на самом деле выталкивала тебя.
— Выталкивала, — согласилась Яна. — Но и я хороша: ни разу не попыталась объяснить, что со мной. Орала, врала, разбила машину, а надо было просто сесть и сказать: «Мам, мне страшно, я не знаю, куда поступать, я от этого бешусь». Но мне казалось, ты не услышишь. Что ты скажешь: «Как это не знаешь? Мы уже всё решили».
— А я бы услышала? — Лариса посмотрела дочери в глаза. — Честно? Полгода назад?
— Но ты изменилась, мам. Ты больше не звонишь каждый час. Ты отозвала документы. Ты даже за машину не стала ругать. И я испугалась. Потому что я поняла: ты действительно отпустила. И это означало, что теперь всё зависит только от меня. А я к этому была не готова. Но постепенно начала учиться.
— Я хочу вернуться, — сказала Яна и поставила чашку на стол. — Но не как раньше. Не под твой полный контроль. Я хочу договориться по-другому. Я готова подавать документы на следующий год. Вместе выберем, не ты одна, а мы вдвоём. Расскажешь про вузы, но выбор за мной. И я хочу взять на себя ответственность: найти подработку, помогать по дому не из-под палки. Хочу научиться быть взрослой по-настоящему, а не как Олеся. У неё свобода без цели, дурацкая.
— Ты серьёзно? Ты сама этого хочешь? Не потому, что я заставляю?
— Сама. Я наелась этой «свободы». Три месяца хватило понять: вставать утром в кофейню, платить штраф за свою дурь и смотреть, как Олеся прожигает жизнь, это не то, о чём я мечтала. Я хочу учиться. Может, я ещё не знаю на кого. Но хочу разобраться. И хочу, чтобы ты помогла. Не давила, просто была рядом.
Лариса встала, обошла стол и обняла дочь. Яна обняла её в ответ, как давно не обнимала.
— Я больше не буду давить, — сказала Лариса, чувствуя, как дрожит голос. — Я попробую научиться слушать по-настоящему. Всю жизнь думала, что главное опекать и направлять. А оказалось верить.
— Я постараюсь не подвести. И прости за всё. За ту ночь, за участок, за все слова.
— И ты меня прости. За то, что я превратила заботу в удавку.
Вечером приехал Денис и, увидев дочь, замер в дверях:
— О. Яна. Ты вернулась.
— Привет, пап. Поговорить… и, наверное, остаться. Если вы ещё готовы меня терпеть.
Лариса переглянулась с дочерью и кивнула мужу:
— Будем пробовать по-другому. С уважением.
Яна добавила:
— Я этого ещё не умею. Но хочу научиться. И за машину я сама заплачу штраф, до копейки.
Денис медленно кивнул:
— Если вы договорились, я только «за». А за машину… да Бог с ней, с машиной. Главное, что ты жива.
В тот вечер Яна осталась дома. Лариса слышала, как дочь гремит ящиками в своей комнате, разбирая вещи, и звук этот был для неё лучшей музыкой. Перед сном она стояла в коридоре у старого семейного фото и смотрела на улыбающуюся девочку в пастельном свитере. Теперь она смотрела без тоски, с надеждой, что однажды они сделают новый снимок, где все улыбаются по-настоящему.
Она выключила свет и поднялась в спальню.
— Знаешь, что я сегодня поняла? — сказала она Денису. — Всю жизнь думала: главное в материнстве защитить и направить. А оказалось, главное вовремя отпустить. И верить, что отпустила не напрасно.
— И как, веришь?
— Учусь. Мы обе учимся. И кажется, начинает получаться.
