В народе говорят, что самое страшное в жизни – это остаться одной и с пустым кошельком под старость лет. Возможно, это правда.
Но недавно я поняла, что хребет ломается совсем от другого.
Тридцать шесть лет назад я почти так же стояла у окна в палате роддома и смотрела вниз, во двор. От рамы дуло, я прижимала к груди кулек и боялась лишний раз выдохнуть.
А теперь этот «кулек» носит костюмы из эксклюзивной ткани, от него несет одеколоном, от которого у меня в автобусе разболелась бы голова. И, пряча глаза, просит родную мать «подъехать попозже, часам к семи, сразу к торту». Потому что он меня стыдится.
В угловом гастрономе я отстояла тридцать два года. Сначала перебирала костяшки на деревянных счетах. Потом мне поставили гудящий кассовый аппарат, у которого постоянно зажевывало ленту, а под конец – плоский экран, от которого к концу смены в глазах стояли цветные пятна. Мужа я потеряла рано.
Мой Толя присел на табуретку в коридоре, чтобы расшнуровать ботинок, а затем охнул и повалился на бок.
Стало плохо с сердцем – сказали потом в скорой.
Игорю тогда едва исполнилось 8.
С того дня жизнь сузилась до тетрадки в клеточку.
Я сидела по вечерам на кухне и высчитывала расходы на коммуналку и зимнюю обувь для сына. Нога у него росла стремительно, и это мне огромные проблемы создавало.
Макароны с тушенкой подождут, можно и пустую картошку сварить, но боты Игорю купить нужно было обязательно. Потом пошли репетиторы. Я брала ночные смены и мыла кафельные полы в подсобке, и сын поступил. Помню, как смотрела на его студенческий билет и вытирала мокрое лицо полотенцем.
Он пробился.
Дослужился до начальника в конторе, где все сидят за компьютерами. Взял машину из салона – черную, с блестящими дисками. Купил квартиру, где окна начинаются прямо от пола.
Только вот чем дороже становились его ботинки, тем реже он смотрел мне в лицо. Приедет раз в полгода, бросит ключи на тумбочку в прихожей.
– Мам, я на секунду. Пакет с зимними вещами закину, – скажет, а сам косится на клеенку, которой застелен стол.
Нальешь ему супу, он ложку в рот сунет, часы на руке поправит, отодвинет тарелку.
– Спасибо, я побежал. Встреча.
И все, ушел. А я стою с половником в руке и не знаю, куда себя деть.
***
Месяц назад телефон звякнул, когда я чистила картошку. Вытерла мокрые руки, нажала зеленую кнопку.
— Мам, — торопливо заговорил сын. – Мы с Алиной заявление подали. Расписываемся в двадцатых числах. Ресторан на набережной, ну, ты знаешь, где стеклянные двери. Все мое окружение будет.
Я на следующий день поехала на автобусе в центральный универмаг. Ходила там три часа, ноги загудели. Купила костюм. Приличный вроде, красивый даже. Отдала тогда всю пенсию до копейки. Принесла домой, повесила на дверцу шкафа. Гладила рукав и думала: пуговицы красивые, перламутровые. Сын посмотрит – поймет, что мать не ударит в грязь лицом.
В среду, за три дня до росписи, сын приехал. Игорь зашел, но куртку снимать не стал – топтался на коврике у двери. Я вышла из кухни и спросила.
– Ты чего не раздеваешься? Проходи, чайник только вскипел.
Он поскреб ногтем ремешок часов.
– Мам… Тут такое дело.
Он смотрел куда-то мимо меня, на стену.
– Зал там, понимаешь, не очень большой. А людей набивается под завязку. Руководство мое, партнеры Алины по бизнесу. Там все свои, специфика другая. Шумно, душно… Тебе там просто физически тяжело будет сидеть…
Он замолчал, поднял на меня глаза. Но тут же отвел – уставился на ручку входной двери. А затем опустил взгляд на свои начищенные ботинки.
– Давай ты не к самому началу, а… ну, часам к семи подъедешь? Там уже горячее уберут, торт вывезут. Посидим в узком кругу, я тебя с нужными людьми познакомлю, без суеты. Спокойно чайку попьем.
Я стояла босиком на линолеуме и холода не чувствовала. К чаю… Как будто я там лишняя. Я глянула на его начищенные туфли и пробормотала:
– К чаю, значит.
Сказала и сама спокойствию своему удивилась.
– Ну мам, не начинай, а? – он раздраженно дернул плечом. – У нас просто разный круг общения сейчас. Я же о тебе забочусь, чтоб ты там не сидела как неприкаянная…
– Ясно. Обо мне, – я кивнула и пошла на кухню выключать газ под чайником.
Через минуту услышала, как щелкнула задвижка двери.
***
В субботу я проснулась, когда за окном еще было темно. За полдня переделала все домашние дела, потом достала с дверцы шкафа костюм. Причесалась сама, перед старым трюмо, щедро сбрызнув волосы лаком – флакон стоял на полке еще с прошлого Нового года.
Из шкатулки вынула серебряную брошку с темным камушком и стала прикалывать.
Игла на застежке тыкалась мимо ушка. Я перехватила брошку левой рукой, правой взялась за иглу, сощурилась и наконец защелкнула. Постояла, глядя на себя в зеркало: воротник чуть топорщился, но в целом ничего.
Можно ехать.
Без десяти пять я открыла стеклянную дверь ресторана на набережной.
На столах стояли вазы с белыми цветами – такими огромными, что из-за них почти не было видно лиц гостей. Играла музыка – пиликала скрипка. Гости сбились в кучки. Мужчины в темных пиджаках и нарядные женщины с бокалами в руках. В центре, возле барной стойки, я увидела Игоря. Он смеялся, запрокинув голову, и держал за локоть плотного, седого мужчину.
Я не стала жаться к стене.
Поправила ремешок сумочки на плече и зашагала по ковровой дорожке к центру зала.
Игорь повернул голову. Смех оборвался, губы остались полуоткрытыми. На секунду он стал похож на восьмилетнего мальчишку, которого застали за чем-то нехорошим – лицо вытянулось, на скулах проступили красные пятна.
Он что-то быстро, комкая слова, сказал седому мужчине и, оставив бокал на краю стола, почти бегом поспешил ко мне.
Он схватил меня за рукав моего нового костюма.
– Ты… – он зашипел, оглядываясь по сторонам. – Ты зачем приехала сейчас? Мы же договорились! Сказано было – к семи!
Он потянул меня в сторону, к дверям с табличкой «Гардероб».
Я остановилась. Уперлась ногами в мягкий ворс ковра. Своей рукой я накрыла его руку и с силой отодрала его пальцы от рукава.
– Руки убери, – сказала я.
От этого тона когда-то грузчики, пытавшиеся подсунуть в магазин гнилую капусту, останавливались на полушаге.
За тридцать два года он сам собой выработался – на базе и в подсобке, у окошка директора.
Музыка вдруг стихла – скрипач опустил смычок. Может, перерыв начался, а может, меня услышал. Кто-то за соседним столиком обернулся. За ним еще один. Женщина в роскошном платье отставила бокал и повернулась к нам.
– Мам, ради бога, пошли на улицу, – он зашептал еще быстрее, комкая в кулаке салфетку. – Не устраивай цирк, на нас люди смотрят.
Я шагнула вперед, обойдя его, и оказалась прямо под хрустальной люстрой.
– Люди смотрят, Игорь? – я обвела взглядом притихший зал. – Пусть. Меня тридцать два года на кассе разглядывали – кто с претензией, кто просто от скуки. Мне не привыкать.
Игорь стоял, опустив руки.
Пиджак на нем сидел безупречно, но верхняя пуговица рубашки расстегнулась, и видна была полоска белой незагорелой кожи на шее. Он дышал часто и коротко. Галстук он уже успел дернуть вбок, и узел съехал – точно как в девятом классе, когда его отчитывали на линейке за прогул.
А он стоял и тянул узел школьного галстука.
– Я ночные смены брала. Полы мыла в подсобке на четвереньках. Это моя работа. Я ее не стеснялась. А ты вот меня – постеснялся.
Я замолчала. Хотелось сказать еще про кроссовки и про трехлитровую банку с мелочью, но я остановилась. Потому что к горлу подступил комок, а плакать тут я не собиралась. Просто стояла и смотрела, как официант у дальней стены замер с подносом на вытянутой руке и не двигался.
Поднялась Алина, моя теперь уже невестка. Она зацепилась подолом белого платья за ножку стула, дернула, даже не посмотрев вниз, и быстро пошла к нам.
– Вера Алексеевна, – она сглотнула и заговорила. – Господи… Простите. Я не знала. Он сказал – вы сами, что у вас давление…
Она резко повернулась к Игорю. Постояла, глядя на него. Набрала воздуху, чтобы что-то сказать, но выдохнула и только мотнула головой. Коротко, по-бабски, как отмахиваются от чего-то, на что и слов тратить жалко.
Потом снова ко мне:
– Идемте. Пожалуйста. Ваше место там, рядом со мной.
Зал замер. Седой начальник Игоря медленно поставил бокал на стол. Скрестил руки на груди. Смотрел на моего сына молча, не отворачиваясь. Потом покачал головой, один раз, и отвернулся к окну. Я посмотрела на Алину и аккуратно высвободила свою руку из ее пальцев. Поправила на ней фату, съехавшую набок.
– Спасибо, Алина. Но я домой поеду. Суп на плите остался, – сказала я спокойно. Потом перевела взгляд на сына. Он так и стоял, уставившись в ковер. – Вернусь к тебе, Игорь, когда буду в твоем доме матерью. А не мебелью, которую задвигают к стенке, когда приходят гости.
Я развернулась и пошагала к выходу.
Левая слегка терла пятку, к вечеру будет мозоль.
Я не оборачивалась. Толкнула плечом стеклянную дверь ресторана и вышла на улицу. С реки тянуло холодным ветром, и он сразу забрался под воротник. В лицо ударило мокрым снегом, я застегнула верхнюю пуговицу пальто и пошла к остановке. Автобус должен был подойти через двенадцать минут – я расписание помнила наизусть.
***
Прошло восемь месяцев. За окном снова лежит снег.
Я сижу на кухне, пью чай. На столе стоит корзинка с песочным печеньем. Его привезла Алина. Она, оказывается, всегда садится на табуретку, поджав под себя ногу. Невестка и рассказала мне о том, что было дальше на прошедшей свадьбе.
Ничего не сказав, Игорь просто забрал в гардеробе пальто и ушел. Еще несколько человек ушли следом – у кого-то нашлись срочные дела, кто-то просто не стал оставаться. Горячее подали, но половина стульев пустовала. На следующий день в офисе с Игорем никто не пил кофе у кулера. Здоровались кивком и тут же отворачивались к мониторам. Алина с ним живет. Но кольцо, я заметила, она иногда снимает. Положит на стол и крутит пальцем – туда-сюда, туда-сюда. Кольцо крутится и падает на бок. Алина смотрит на него, потом надевает обратно. А иногда – не сразу.
Игорь звонит мне каждую пятницу, ровно в шесть вечера.
– Мам, привет. Я тут путевку в санаторий смотрел, поедешь? – говорит торопливо, будто отчитывается.
А я слушаю, как закипает чайник, и отвечаю:
– Посмотрим, Игорь. Посмотрим.
Я теперь никуда не спешу.
