Тимоша достал из холодильника тарелку с котлетой и поставил её на стол перед Мариной.
— Погрей, пожалуйста.
Марина держала кружку двумя руками и не шевелилась. Кухня была чужая и огромная — метров двадцать пять, больше, чем вся их с Пашей однушка в Люблино вместе с коридором.
— Тимош. Тебе сколько лет?
— Десять.
— Микроволновкой пользоваться умеешь?
— Умею.
— Так в чём дело?
— Ни в чём, — сказал он.
И не сдвинулся с места.
А в половине десятого утра Марина уронила телефон в раковину.
Не совсем в раковину — на бортик, но он подскочил и нырнул в мыльную воду, где с вечера мокли две тарелки и кружка с отбитой ручкой. Марина выхватила его двумя пальцами, обтёрла об халат и уставилась на экран. Экран жил. На экране была Ира.
— Марин! Ты дома? Ты можешь говорить? Марин, я тебя умоляю.
— Я телефон в раковине утопила.
— Что?
— Ничего. Слушаю.
Ира выдохнула так, как выдыхают люди, которые уже двадцать минут ходят по квартире с телефоном в руке и перебирают, кому позвонить.
— Мне нужна помощь. Костя в Дубае, обратный рейс только завтра вечером, а мне через два часа надо быть на встрече. Если я её сегодня пропущу — всё, помещение уйдёт другим, а я за него три месяца бодалась.
— Ира.
— Что?
— Скажи прямо, чего надо.
Пауза.
— С Тимошей посидеть. Четыре часа. Максимум пять.
Марина стояла у окна. Во дворе сосед снизу пятый месяц реанимировал «Ниву», и это было единственное, что во дворе происходило.
«Посидеть с Тимошей» звучало примерно как «слетай на Марс, там польёшь фикус».
Тимоше было десять. Марина видела его последний раз года четыре назад, случайно, в торговом центре — маленького, в панамке, за руку. Дальше — только фотографии в переписке. Ира не подпускала к сыну никого. Ни бабушек, ни нянь, ни подруг. У неё была на это целая философия, которую она озвучивала за бокалом: «Свой ребёнок — своя ответственность. Никому не доверяю. Никому».
И вот.
— Ир, а бабушки?
— Мама Кости на даче, до неё три часа по пробкам. Моя… ну ты знаешь мою маму.
Марину знала Ирину маму. Ирина мама умела сказать «ты, конечно, делай как хочешь» таким тоном, что хотелось лечь и не вставать.
— Приеду, — сказала Марина.
— Ты золото. Я тебе такси вызову.
— Не надо, я на метро.
— Марин, ну не глупи.
Вот эта её манера. «Не глупи». Как будто метро — это дурость, а не способ передвижения восьми миллионов человек.
Такси Ира всё-таки вызвала.
Марина села в чистую машину с ванильной картонкой на зеркале и час двадцать смотрела, как Москва меняет породу: сначала свои панельки, потом промзона, потом деревья пошли гуще, потом шлагбаум и человек в форме, который вежливо спросил, к кому.
— В двенадцатый.
Она была здесь второй раз в жизни. Первый — шесть лет назад, на новоселье, где простояла весь вечер у окна с бокалом и считала, сколько её зарплат стоит одна люстра. Насчитала много, потом сбилась.
Ира открыла в пальто и с одной серьгой в руке.
— Всё, ты приехала, я живу. Разувайся, вот тапки. Тимоша! Тимоша, иди сюда, тётя Марина приехала!
Из глубины квартиры не ответили.
Ира сунула серьгу в ухо и заговорила быстро, на ходу, из коридора в кухню и обратно:
— Смотри. Еда есть, в холодильнике всё есть. Котлеты, суп в кастрюле, макароны в контейнере, вот тут йогурты, вот тут фрукты помытые. Марин, ты слушаешь?
— Слушаю.
— Планшет после четырёх, не раньше, у нас правило. Гулять не надо, мы сегодня не гуляем. Что случится — звони сразу, я телефон из руки не выпущу. Вот тут аптечка, но она не понадобится, я просто говорю.
— Ир, ему десять лет.
— И что?
— Ничего. Иди, опоздаешь.
Ира задержалась в дверях на секунду. Посмотрела быстрым, деловым взглядом — тем самым, которым, наверное, смотрела на своих подрядчиков.
— Спасибо тебе. Правда.
Тимоша сидел в своей комнате на полу.
Комната была такая, что Марина сначала просто постояла в дверях. Стеллаж с конструкторами, боксы с чем-то ярким, гоночная трасса, гитара на подставке — гитара! — и над столом карта мира, вся в булавках. У Марининого племянника в Твери в комнате был диван, шкаф и плакат с котом. И племянник в свои одиннадцать умел жарить яичницу, ездил на автобусе в бассейн и разговаривал с людьми.
— Привет. Я Марина. Тётя Марина, если удобно.
Мальчик поднял голову. Светлый, с длинной чёлкой, очень чистое лицо.
— Привет.
— Ты меня, наверное, не помнишь.
— Нет.
— Логично.
Он вернулся к своему занятию. А занятие было такое: он перекладывал детали конструктора из одного бокса в другой. Не собирал. Перекладывал.
— А ты что делаешь?
— Не знаю.
— В смысле?
— Ну… ничего.
— Хочешь, соберём что-нибудь?
— Не хочу.
— А чего хочешь?
Он честно подумал. Было видно, что честно.
— Не знаю.
Марина посмотрела на карту. Булавки стояли ровно, по линеечке, — их явно втыкал взрослый.
— Ладно. Я на кухне. Зови, если что.
На кухне Марина заварила себе чай и первый раз за неделю помолчала внутри себя.
Была пятница. В понедельник её вызывали «поговорить» — в конторе сливали отдел, и Марина хорошо понимала, кого сливают первым, когда тебе сорок девять и ты специалист по документообороту с семьюдесятью восьмью тысячами на руки. За квартиру платить двадцать восьмого, сорок пять. Паша водит фуру, Паша в рейсе, Паша спит в ботинках, когда возвращается.
А тут гитара на подставке.
Марина гнала от себя эту мысль изо всех сил. Она любила Иру. Они познакомились в девяносто восьмом на курсах бухгалтеров, обеим было по двадцать один, обе в кожаных куртках с рынка, обе — «вот сейчас как заживём». Ира зажила. Марина нет. Не то чтобы кто-то был виноват: Ира вышла за Костю, который умел зарабатывать, и сама умела; Марина вышла за Пашу, который умел любить и молчать, и оба они всю жизнь работали, и всю жизнь ничего не оставалось.
Но иногда — вот как сейчас, с кружкой в чужой кухне, — Марине становилось стыдно и горько одновременно, и она не разбирала, чего больше.
— Тётя Марина.
Он стоял в дверях.
— Да?
— Я хочу есть.
Марина обрадовалась. Наконец что-то простое и человеческое.
— Так поешь. Мама сказала, там всё есть.
Мальчик посмотрел на неё. Даже не удивлённо. Скорее с ожиданием — как будто она сказала половину фразы и сейчас скажет вторую.
— А что поесть?
— А что ты хочешь?
— Я не знаю, что есть.
— Открой холодильник и посмотри.
Он открыл. Стоял долго, свет падал ему на лицо, и лицо было напряжённое, как на контрольной.
— Тут котлеты.
— Отлично. Котлета — это еда.
— Мне надо погреть.
— Так грей.
И вот тут он достал тарелку и поставил её перед Мариной.
— Погрей, пожалуйста.
Марина осталась сидеть. Специально. Она за свою жизнь просидела в налоговой, у приставов и напротив бывшего мужа сестры — молчать она умела.
Секунд двадцать они так и провели: он стоя, она на табурете.
Тимоша вздохнул как пятидесятилетний, взял тарелку, отнёс в микроволновку и нажал кнопки.
— Одной котлетой наешься?
— Да.
— Хлеб будешь?
— Нет.
— Гарнир? Там макароны.
— Нет.
— Огурец?
— Нет.
Он ел стоя, глядя в стену. Без хлеба, без гарнира, без ничего. Марина смотрела и почему-то вспомнила, как её мать в Твери из ничего накрывала на восемь человек и как это ничего называлось «а, сообразим».
— Всё, — сказал он, сунул тарелку в раковину и ушёл.
Через пять минут вернулся.
— Тётя Марина.
— Да?
— Я хочу есть.
— Ты же поел.
— Я ещё хочу.
— Ну иди грей.
И тут был прогресс. Он достал две котлеты. Две! Сам. Без напоминаний. Марина чуть не захлопала.
Съел, опять стоя, опять в стену. Ушёл.
И вернулся ещё через десять минут.
— Тётя Марина.
— Только не говори, что опять…
— Мне скучно.
На этой фразе Марина встала.
Не от злости. От того, что до неё дошло целиком и сразу: дело не в котлете и не в микроволновке. Десять лет. Комната, забитая всем на свете. Гитара. Карта с булавками. И ребёнок приходит к тёте, которую видит второй час в жизни, и сообщает, что ему скучно. Как о температуре. Чтобы взрослый что-то с этим сделал.
— Так. Пошли.
— Куда?
— На кухню. Будем готовить.
— Что?
— Оладьи.
— Я не умею.
— Я тоже не умела. Мне было семь.
Он посмотрел исподлобья.
— Мама не разрешает включать плиту.
— А я разрешаю. Я взрослая, я тут за всё отвечаю и я стою рядом. Мука есть?
— Не знаю.
— Ищи.
Он искал муку двадцать минут. Двадцать. В шкафу, где мука стояла на второй полке в прозрачной банке с наклейкой «мука».
Но нашёл.
— Кефир?
— Это что?
Марина на секунду прикрыла глаза.
— Белое, в бутылке, кислое. В холодильнике, в дверце.
Дальше было так: Марина сидела на табурете и говорила, а Тимоша делал. Разбил яйцо — половину мимо. Вытер. Разбил второе — нормально. Насыпал муку, просыпал, испугался.
— Тётя Марина, я на стол насыпал.
— И?
— Мама будет ругаться.
— Вытрем. Тряпка вон там.
— А если останется?
— Тимош, это мука. Не бензин. Она не взорвётся.
Он засмеялся. Первый раз за весь день — коротко, будто пробуя.
Тесто вышло жидковатое. Марина показала, как добавлять муку на глаз, и когда он спросил, сколько это в граммах, честно сказала:
— Не знаю. Я в жизни муку не взвешивала, у меня и весов нет.
— А как ты тогда знаешь?
— По ложке. Тесто должно сползать медленно. Не литься, а сползать. Подними ложку, посмотри.
Он поднял. Посмотрел.
— Сползает.
— Значит, всё правильно.
Первый оладушек сгорел. Второй тоже. Третий получился.
К седьмому Тимоша переворачивал сам, придерживая рукав, и командовал:
— Не подходи, тут брызгает!
— Не подхожу.
— А почему они все разные?
— Потому что тесто с ложки разное падает. Ты не автомат.
— Ясно, — сказал он и перевернул восьмой.
Ира приехала в семь.
Зашла — и остановилась в коридоре.
На кухне пахло оладьями. На большой тарелке лежала горка — штук двадцать, кривые, разного размера, некоторые подгорелые с одного боку. Тимоша сидел за столом с вилкой и вареньем, весь в муке — щека, лоб, футболка, — и рассказывал Марине про Марианскую впадину:
— …и там давление такое, что человека бы просто схлопнуло, понимаешь?
— Понимаю.
— Мама! Мама, я приготовил оладьи!
Ира медленно сняла пальто.
— Ты… сам?
— Сам! Тётя Марина только говорила. Она даже не подходила! Мам, попробуй. Вот этот самый хороший, я его специально не съел.
Ира взяла. Съела. Улыбнулась, сказала «очень вкусно», погладила по голове.
А когда он убежал мыть руки и одновременно рассказывать дальше — вернулась на кухню, села напротив Марины и заговорила другим голосом:
— Ты включала при нём плиту?
— Он включал.
— Марина.
— Ира.
— Я же просила. Я же всё оставила. Там был суп. Готовый суп, его надо было налить и всё!
— Ир, он не знает, что такое кефир.
Ира замерла.
— Что?
— Кефир. Белое, кислое. Он не знает, как это выглядит. Муку искал двадцать минут в шкафу, где на банке написано «мука». Котлету попросил погреть меня. А через два часа пришёл и сказал: мне скучно. У него комната — можно магазин открыть. И ему скучно, и он идёт с этим к взрослому.
Ира откинулась на спинку.
— То есть ты приехала на четыре часа и теперь объясняешь мне, как воспитывать моего сына.
— Я говорю, что видела.
— А что ты видела? Что он не умеет жарить оладьи? Марин, он в третьем классе английский сдал на уровень, который я в институте сдавала. Робототехника, шахматы, плавание, репетитор по математике. У него всё расписано. Когда ему котлеты учиться греть — между шахматами и бассейном?
— А когда учиться жить?
— Он живёт!
— Он не знает, чего хочет. Я его спросила — чего ты хочешь? Он сказал «не знаю». Он не выпендривался, Ир. Он правда не знает.
Ира открыла рот. Закрыла. Встала, налила воды из фильтра, выпила половину.
— Все так сейчас растят, — сказала она в стену. — Я с мамами на плавании стою, я слышу. Ни один ребёнок из его класса один дома не остаётся. Ни один. Либо няня, либо бабушка, либо мама не работает. Это норма теперь. Мир другой.
— Он себя белой вороной не чувствует?
— С чего? Он как все.
— А потом?
— А потом научится, когда надо будет. Захочет есть — приготовит, что там учиться. Захочет — сам поедет куда надо. Это же не высшая математика.
Марина посмотрела на подругу.
Ира стояла у своей огромной раковины, в свои сорок девять, красивая, уставшая, с этим помещением, за которое бодалась три месяца, — и абсолютно, до конца верила в то, что говорит.
И Марина поняла ещё одну вещь, куда более неприятную: аргумент «потом само» она слышала сто раз. Только про другое. Про себя. Потом накопим. Потом купим. Потом разберёмся.
— Ир. Я тебе расскажу одну историю. Про себя. А потом уеду, и делай что хочешь.
— Мариш, я не хотела…
— Да ничего ты не хотела. Сядь.
Ира села.
— Помнишь Олега?
— Первого твоего? Помню, конечно.
— Так вот. Я до двадцати трёх лет не умела ничего. Совсем. Мама была из тех, кто говорит «уйди, я сама быстрее». Я не мыла посуду, не готовила, не знала, сколько стоит хлеб. Я знала уроки и музыкальную школу. Я была очень удобная девочка.
— И?
— И в двадцать три я оказалась в комнате в общаге с мужем, который пил. И самое страшное было не то, что он пил. А то, что я не знала, что делать. Вообще. Ни как деньги считать, ни как в поликлинику записаться, ни как человеку сказать «нет». Я привыкла, что придёт кто-то и сделает. И я два года сидела и ждала, что придёт кто-то и сделает.
Ира молчала.
— Меня не плохая мать испортила. Мама меня любила больше всех на свете. Она просто всё делала за меня — потому что быстрее и потому что жалко. А потом наступило это «потом», и я к нему оказалась не готова. И научилась я не потому, что было надо. Я научилась потому, что было уже поздно и очень больно.
— Это другое, — тихо сказала Ира.
— Это то же самое. Ты растишь очень хорошего и очень умного мальчика, который умеет всё, кроме одного: сам. Не умеет захотеть, встать и сделать. Дело не в котлете, котлета — ерунда. Дело в том, что он в двадцать пять придёт и скажет: мам, мне скучно. Мам, а что мне делать. Мам, погрей.
В комнате Тимоша что-то напевал.
— Ты думаешь, я не вижу? — сказала Ира. Голос у неё был совсем другой. — Ты думаешь, я слепая?
— Не думаю.
— Я вижу. — Она смотрела в стол. — Я в прошлом году попросила его сходить в магазин. Вот тут, за углом, двести метров. Он вышел и вернулся через три минуты. Сказал: я не знаю, как там платить. У него карта есть, я ему сама на кассе всё показывала. Он просто испугался.
— И что ты сделала?
— Пошла сама. Быстрее было.
Марина промолчала.
— И я себе сказала: ну ладно, он маленький. Ему девять было. — Ира усмехнулась. — И знаешь, как это удобно? Он всегда дома. Всегда на виду. Другие матери не знают, где их дети, а я знаю. Мне спокойно. Костя говорит, я его в вате держу. А я говорю: да, в вате, зато целого.
— Целого, — повторила Марина.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Ир, он у тебя поздний, я всё понимаю. Я помню, как ты его девять лет ждала.
Ира подняла глаза.
— Так что мне делать-то?
И к этому вопросу Марина готова не была. Она приехала посидеть четыре часа. У неё в понедельник разговор на работе, двадцать восьмого квартира и муж, который спит в ботинках. Кто она такая, чтобы отвечать.
— Не знаю, — сказала она честно. — Я не специалист. У меня своих детей нет, ты помнишь.
— Помню.
— Но я знаю, что было бы у нас во дворе с мальчиком, который в десять лет не умеет греть котлету.
— И что?
— Ему бы объяснили. Быстро и невежливо. — Марина помолчала. — Я не про двор вообще-то. Я про то, что он однажды из этой квартиры выйдет. И там будет не двор, там будет институт, работа, женщина какая-нибудь, которая с ним три месяца проживёт и уйдёт, потому что ей надоест греть.
— Спасибо. Обнадёжила.
— Ты спросила.
Ира прошлась по кухне, встала у окна. За окном были фонари и подстриженные кусты.
— Знаешь, что меня бесит? Что ты права. Ты приехала на четыре часа — и права. А я четыре года… — она махнула рукой.
— Ир.
— Что?
— Начни с котлеты.
— В каком смысле?
— В прямом. Не надо программу писать и книжки читать. В следующий раз, когда он скажет «погрей», сядь на табурет и не вставай. Тебе будет очень хотеться встать. Ты сиди.
— И всё?
— И всё. Потом пусть за хлебом сходит. Потом сам себе завтрак сделает. Потом позвонит, что не может решить задачу, а ты скажи: попробуй ещё двадцать минут, потом вместе посмотрим.
— Он расстроится.
— Расстроится, — согласилась Марина. — Но это его нормальное детское расстройство. А не то, которое в двадцать пять.
Ира долго молчала.
— Злая ты стала какая-то, — сказала она без обиды. — Раньше не была.
— Я не злая. Я просто пожила уже.
В коридоре, пока Марина натягивала сапоги, из комнаты выскочил Тимоша.
— Тётя Марина, ты уходишь?
— Ухожу. Поздно уже.
— А придёшь?
Марина глянула на Иру. Ира стояла в дверях кухни, сложив руки.
— Приду. Если мама позовёт.
— Мам, позови!
— Позову.
— Мы ещё оладьи сделаем!
— Не мы, — сказала Марина. — Ты. Я буду сидеть и командовать, ты — делать.
— Почему?
— Потому что я старая и мне лень.
— Ты не старая.
— Умный мальчик. Иди сюда, попрощаемся.
Он обнял её неловко, как обнимают чужих взрослых. От него пахло мукой и вареньем.
Такси Марина отменила. Поехала на метро — сначала автобусом до станции, потом с двумя пересадками, час двадцать.
Стояла в вагоне, держалась за поручень и думала.
Думала даже не про Тимошу. Про себя. Про то, что весь вечер в этой красивой кухне ловила в себе мелкую, стыдную радость: вот, у вас всё есть — а тут не всё. Вот тут у вас дырка. И мне от этого чуть легче.
И это было противно.
Потому что Ира не виновата, что у Марины съёмная однушка. А Тимоша вообще ни в чём не виноват. Он просто десятилетний парень, у которого гитара на подставке и который сегодня впервые в жизни перевернул оладушек и сказал: не подходи, тут брызгает.
Паша был уже дома — приехал раньше, сидел на кухне в трениках и ел прямо из кастрюли.
— Ну как? Посидела?
— Посидела.
— И как ребёнок?
Марина села напротив и стянула сапоги прямо тут, у стола, потому что идти в коридор было выше её сил.
— Оладьи научился жарить.
— В десять лет? — Паша поднял брови. — А до этого что?
— А до этого ему грели.
Паша хмыкнул и ничего не сказал. Он вообще говорил редко. Он был из тех, кто в семь лет колол дрова, а в двенадцать один ездил на электричке к бабке в Кимры, и объяснять ему такие вещи было бесполезно — не поверил бы.
— Дай ложку. Я тоже поем.
— На. Только там мало.
— Ничего. Сообразим.
Ира позвонила через две недели.
— Марин, я тебе должна рассказать.
— Рассказывай.
— Мы нашли специалиста.
— Кого?
— Специалиста. По самостоятельности. Курс называется «Я сам», восемь занятий, тридцать две тысячи. Она приходит и учит ребёнка бытовым навыкам. Первое занятие было про завтрак.
Марина села на табурет и некоторое время не могла сформулировать.
— Ир.
— Что?
— Ты наняла человека, чтобы он научил твоего сына варить яйцо.
— А что не так? Она педагог, у неё образование.
— Ничего не так, — сказала Марина. — Всё нормально. Скажи мне только одно: ты при этом в комнате была?
Пауза.
— Была, — сказала Ира. — В коридоре стояла.
— Ну вот и хорошо. Стой в коридоре.
— Издеваешься?
— Нет. Я серьёзно. В коридоре — это уже не на кухне.
Ира засмеялась. Как-то устало, но по-настоящему.
— Марин, погоди, тут Тимоша хочет спросить. Даю громкую связь.
Зашуршало.
— Тётя Марина! Тётя Марина, а сколько муки надо?
— На сколько кефира?
— На стакан. Нет, на два.
— Сыпь и смотри, как с ложки сползает. Медленно должно сползать, помнишь?
— Помню! Мам, ты слышала? Медленно! Всё, я пошёл!
Топот. Потом Ира, вполголоса:
— Он тебя ждал две недели, чтобы это спросить. Я ему говорю — в интернете посмотри, там рецепты. А он: нет, надо у тёти Марины.
— Ну и правильно.
— Слушай. Приезжай в субботу, а? Просто так, без всего. И Пашу зови.
— Он в рейсе до четверга.
— Значит, в субботу и приедете. — Ира помолчала. — Марин. Он в магазин в понедельник ходил. Один. Двадцать две минуты его не было, я на часы смотрела, у меня руки трясло. Двести метров, Марин.
— И как?
— Хлеб принёс. Не тот, который я просила.
— Совсем не тот?
— Совсем. Я такой не покупаю никогда. — Ира вдруг всхлипнула и тут же сделала вид, что кашляет. — И знаешь, что он сказал? «Мам, а можно я в следующий раз ещё чего-нибудь куплю?»
— И что ты?
— А что я. Сказала: можно.
На заднем плане что-то громко зашипело, и Тимоша заорал:
— Мам, не подходи! Тут брызгает!
— Ир, — сказала Марина. — Иди. Только не подходи.
— Не подхожу, — сказала Ира и положила трубку.
