— Витя, ты что это шагами меряешь? — Мария не отходила от калитки. Руки у неё были мокрые, она только что выжимала половую тряпку, и вода капала на крыльцо. — У меня там кедры.
— Вижу, что кедры. — Виктор не обернулся. Он шёл вдоль забора от угла сарая до самой ёлки и считал вслух. — Девять. Десять. Одиннадцать с половиной. Хватит, и на разворот ещё останется.
— На какой разворот?
— На мой. Сватья, ты руками не маши, а послушай. Автобазу закрыли, весь город знает. Машину мне ставить некуда. Это тебе не велосипед, это пятнадцать тонн. Я прикинул, площадку тут щебнем засыплю, будет у меня своя стоянка, прямо у тебя под боком. Тебе же спокойнее, мужик во дворе.
— Мужик во дворе мне не нужен. Мне кедры нужны.
— Да зачем они тебе? — Виктор наконец повернулся и посмотрел на неё с весёлым удивлением, как смотрят на ребёнка, который просит оставить в доме ёжика. — Шишки твои никто не собирает. Тень от них одна, сырость, хвоя на крыше преет. Я же вижу, какая у тебя крыша.
Мария промолчала. Про крышу он сказал верно, и от этого было обиднее вдвое.
— Эти кедры посадил мой отец, — сказала она ровно. — Мне было семь лет. Я держала саженцы, пока он засыпал землю.
— Ну вот, — Виктор развёл руками. — Сорок пять лет простояли, пора и честь знать. Я человек простой, я так скажу. Дерево нужно для дела. Нет дела, значит, мусор.
— Они не мусор.
— Анька! — крикнул он в сторону дома. — Иди сюда, мать твоя опять упёрлась!
Анна вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем. Она всегда вытирала руки, когда не знала, куда их девать. За полгода замужней жизни она будто стала чуть мягче и осторожнее, словно ходила теперь по чужому полу в одних носках. За её спиной в дверях мелькнул Денис, зять, высокий, тихий, и сразу же скрылся в комнате.
— Мам, ну что ты опять. Виктор Степанович же как лучше хочет.
— Ты его теперь по отчеству?
— А как мне его? — Анна замялась. — Мам, давай без шума. Он не со зла. Он человек опытный, он знает, что делает. Ему правда некуда машину ставить.
— Пусть ставит там, где ставил.
— Там закрыто, я же тебе говорю.
— А у меня никто ничего не закрывал. — Мария вытерла руки о передник. — Я тебя как мать спрашиваю. Ты помнишь, как дедушка эти кедры сажал?
— Помню, мам. Только они же правда тень дают. Ты сама говорила, что в доме темно.
Это попало точно. Мария смотрела на дочь и узнавала её, и не узнавала. Слова были её собственные, сказанные когда-то за чаем, в дождливый день. Но Анна поворачивала их так, как повернул бы Виктор.
— Говорила, — сказала Мария. — Темно, и тихо. Мне так нравится.
— Ну вот и договорились, — довольно сказал Виктор и убрал рулетку в карман. — Завтра с утра привезу пилу. Щебень в понедельник придёт, я уже заказал. Ты не расстраивайся, сватья. Потом спасибо скажешь, когда свет в окна пойдёт.
— Витя. — Мария сказала это тихо, и он всё же остановился. — Это мой двор. Дом на мне, земля на мне. Бумаги лежат в шкафу, хочешь, достану. Пилить я тебе не разрешала.
— Так ты и не разрешай. — Он пожал плечами и пошёл к своему грузовику, оставленному у обочины. — Я у дочери твоей спросил. Семья же.
Анна опустила глаза и принялась складывать полотенце вчетверо, потом ещё раз пополам.
Уехали они вечером, втроём, в кабине Викторова грузовика. Анна помахала из окна неуверенно, будто не знала, положено ли. Мария дождалась, пока рёв мотора уйдёт за поворот к шоссе, и ещё с минуту стояла у калитки. Потом вернулась в дом и принялась мыть чашки. Чашки были чистые. Она вымыла их второй раз.
В кухне пахло остывшим супом и немного смолой. Окно выходило на кедры, и стоило приоткрыть форточку, как этот запах входил в дом сам, без спроса. Мария не замечала его годами. А сегодня заметила, как замечают тиканье часов, когда они вдруг останавливаются.
Она взяла фонарик и вышла во двор. Кедры стояли тёмной стеной, все три, а чуть поодаль, у ельника, рос ещё молодой кедрик, самосевный, которого она берегла. Ветер был слабый, но верхушки гудели низко и ровно, как большой самовар перед кипением. Мария положила ладонь на ближний ствол. Кора была тёплая от дневного солнца, шершавая, в тёмных потёках смолы.
Отец сажал их в мае. Фёдор Иванович, в рубахе с закатанными рукавами, копал яму под каждый и велел держать саженец ровно, «как свечку». Она держала, пыхтела, а мать кричала с крыльца, что ребёнка совсем загоняют. Отец усмехался в усы и говорил, что кедр сажают не для себя. Шишек от него ждать лет тридцать, а то и больше. «Я дождусь», отвечала семилетняя Мария. «Я тут буду». И ведь осталась. Всю жизнь в этом доме, в самом крайнем, у леса, где дальше только просека и тропа к ручью.
Она убрала руку со ствола. В дальней комнате стоял на полу таз под вечной капелью, потому что крыша текла уже третий год. На буфете, в железной банке из-под чая, лежала сберегательная книжка. Каждый месяц Мария относила туда то, что оставалось от зарплаты, считая рубли так бережно, как другие считают ступеньки в тёмном подъезде. Двести шестьдесят тысяч. К весне хватило бы на хорошего мастера и на настоящую железную крышу.
Плакать она не стала. Её занимало другое. Когда Анна говорила про тень, она не оправдывалась и не спорила. Она повторяла. Чужую мысль, аккуратно, слово в слово, как повторяют стихотворение, выученное в школе. Когда дочь успела разучиться сначала смотреть на мать, а потом уже говорить? Раньше она так и делала. Теперь сначала смотрела на Виктора.
Мария выключила фонарик и постояла в темноте. Кедры шумели над ней, и от этого шума делалось немного легче. Пилу он обещал завтра. Она не поверила. Люди, которые говорят «потом спасибо скажешь», редко ждут до завтра.
Уже лёжа в постели, она всё-таки взяла телефон и набрала дочь. Гудки шли долго.
— Алло, — шёпотом сказала Анна. — Мам, я не могу говорить.
— Почему шёпотом?
— Они тут рядом. Виктор Степанович телевизор смотрит. Мам, ты не обижайся, ладно? Он просто хочет как лучше.
— Ты мне про него уже говорила. Я тебя про другое хочу спросить. Ты сама хочешь, чтобы эти деревья спилили?
В трубке стало тихо. Было слышно, как где-то далеко бубнит дикторша и кто-то кашляет.
— Я не знаю, мам, — сказала Анна наконец. — Я в этом не разбираюсь. Он старше, он знает. Давай завтра, хорошо? Я правда не могу сейчас.
— Хорошо, — сказала Мария. — Спокойной ночи.
— Спокойной, мам.
Мария положила телефон на тумбочку экраном вниз. Раньше Анна говорила «не знаю» с досадой, сердито, по-ребячьи. Теперь она говорила тихо и виновато, будто просила, чтобы её не трогали. Это было хуже.
Она проснулась в начале седьмого и долго лежала, не понимая, что её разбудило. Потом поняла. Далеко, на шоссе, гудела большая машина, и гул этот свернул на их просёлок.
Мария накинула халат и вышла на крыльцо, не успев даже причесаться. Грузовик уже стоял у калитки и перегородил полдороги. Из кабины выпрыгнул Виктор в синей спецовке, вытащил из кузова оранжевую пилу размером с хороший чемодан и поставил её на землю, как ставят усталого зверя. С другой стороны вылез Денис. Он остановился на подножке и посмотрел на Марию так, будто извинялся заранее, и тут же уставился на свои ботинки. Анна осталась в кабине. Она сидела, глядя прямо перед собой, и даже стекло не опустила.
— Доброе утро, сватья, — бодро сказал Виктор. — Ты иди, чаю попей. Мы быстро. К обеду всё уберём.
— Витя, я вчера ясно сказала.
— Ты вчера сказала, а я вчера послушал. Теперь работать надо.
— Пап, может, подождём, — негромко подал голос Денис.
— Не лезь, — отрезал Виктор и дёрнул шнур. Пила кашлянула, потом взревела, и воздух во дворе стал плотным, как вата.
Мария крикнула что-то, но сама себя не услышала. Виктор на неё не смотрел. Он шагнул к самому маленькому деревцу у края участка, у ельника. Этот кедрик вырос не из отцовских посадок, а сам, из случайной шишки, и было ему лет десять. В засуху Мария обходила его с лейкой каждое утро. Ствол был в руку толщиной.
Пила вошла в него легко, будто в хлеб. Брызнули светлые опилки, и сразу, сильно, ударил в нос запах, который ни с чем не спутаешь. Горячая хвоя, смола, свежий лес. Мария зажмурилась. Кедрик качнулся, помедлил, будто раздумывая, и лёг на траву боком, с мягким шелестом.
— Вот так, — сказал Виктор, выключив пилу. В ушах звенело. — Для пробы. Теперь за большие примемся.
— Не смей! — Мария сбежала с крыльца, халат распахнулся, но ей было всё равно. — Витя, я тебе говорю, не смей!
— Мария Фёдоровна, отойдите, — Виктор вдруг перешёл на «вы», и это прозвучало хуже любой грубости. — Там сук упадёт, зашибёт.
Он подошёл к старшему кедру, тому, что рос ближе к дому, и сделал первый запил. Глубокий, с нижней стороны, на треть ствола. Дерево коротко вздрогнуло, и по коре потекла смола, густая, медовая.
Мария достала из кармана халата телефон. Руки тряслись так, что в нужный номер она попала только с третьего раза.
— Серёжа, — сказала она, когда он ответил, и сама удивилась, как тихо вышло. — Это Мария, с крайнего дома. Тут пилят кедры. Прямо сейчас.
— Чьи кедры? Те, что у леса, отцовские?
— Они.
— Не отходи от них. Я через двадцать минут. Скажи, что я еду, и пусть пилу выключат, иначе хуже будет.
— Я скажу.
Она убрала телефон, подошла к запиленному дереву и встала к нему спиной, обхватив ствол руками, как обнимают на вокзале.
Под щекой у неё была шершавая кора, тёплая и липкая, и Мария слышала, как внутри дерева что-то тихо ноет, словно ветер в трубе. Или это ныло в ней самой. Она не стала разбираться.
— Мария Фёдоровна, не дурите, — сказал Виктор. — Вам уже шестой десяток.
— Мне пятьдесят два.
— Вот именно. Отойдите, говорю. Мне вас обходить, что ли?
— Обходи, — сказала Мария. И он, к её удивлению, не стал обходить. Только плюнул в траву и сел на подножку грузовика, закинув ногу на ногу, с видом человека, которому просто дали подождать.
Денис подошёл к ней минуту спустя, осторожно, как подходят к собаке, которая может и укусить.
— Мария Фёдоровна, я не знал, что он сегодня начнёт. Он сказал, что вы согласились.
— Я не соглашалась.
— Я понял. — Денис посмотрел на кедрик, лежавший на траве. — Он вообще часто так. Скажет, что договорились, а потом выходит, что договаривался он один.
— И ты это терпишь?
— Привык, — сказал Денис и поправил воротник. — Он ведь меня один растил.
Мария ничего не ответила. Привык, подумала она. Вот в этом всё и дело, что люди привыкают.
Сергей приехал даже раньше срока. Зелёная служебная машина с жёлтой полосой на боку встала поперёк дороги, прямо перед грузовиком, и из неё вышел крупный человек лет пятидесяти пяти, в выцветшей форменной куртке, с планшетом под мышкой. Мария знала его больше двадцати лет. Он дежурил на их участке леса, когда сосны ломало ветром, и однажды ночью помогал ей оттаскивать от крыльца упавшую ёлку.
— Здравствуйте, — сказал он, обращаясь к Виктору, а не к ней. — Сергей Павлович, лесничество. Что тут у вас?
— А ты кто такой? — Виктор поднялся с подножки и ещё пытался улыбаться. — Тут не лес, тут частный двор.
— Двор частный. А полоса вдоль леса, где стоят эти три кедра, по документам защитная. Деревья на учёте. — Сергей прошёл к спиленному кедрику, присел, повернул ладонью срез, достал рулетку. — Разрешение на рубку у вас есть?
— Какое разрешение? Я на участке сватьи работаю, по-семейному.
— Хозяйка. — Сергей повернулся к Марии. — Вы разрешали?
— Нет.
— Громко скажите, для протокола.
— Нет, не разрешала. Я вчера сказала, и сегодня сказала. Он пилит без моего слова.
Сергей кивнул, словно получил ответ, который и так знал, и принялся фотографировать пень, срез, запил на втором дереве, потом весь ряд вместе с забором. Делал он это неторопливо, и от этой неторопливости Виктор занервничал сильнее, чем от крика.
Мария стояла рядом и держалась за забор.
— Серёжа, я знала, что они на учёте. Но не думала, что это так серьёзно. Отец просто сажал.
— Отец твой сажал по плану, — сказал Сергей, не отрываясь от планшета. — Лесхоз тогда давал саженцы всему краю. Эти три остались, а остальные давно пошли на дрова. Для нас они теперь как граница. За ними идёт полоса, которая держит ветер и снег. Уберёшь их, и зимой с леса понесёт прямо на твой дом.
— Я не знала.
— А он и знать не хотел. — Сергей кивнул в сторону грузовика. — Таким цифры важнее деревьев.
— Слышь, начальник, — сказал он, — ну повалил я одну палку. Ей десять лет всего.
— Это не палка, а кедр, самосев, под защитой. По таксе сто девяносто тысяч за него. — Сергей записывал в планшет. — Второй с запилом на треть ствола, это повреждение, плюс восстановление. Выходит двести пятьдесят с небольшим. Когда мне напишут расчёт, скажу точнее.
Виктор присвистнул. Свист вышел жидкий.
— Двести пятьдесят, — повторил он. — За деревяшку.
— За вырубку кедров на защитной полосе, — ровно сказал Сергей. — Дело у нас серьёзное, по таким случаям в лесничестве особая строгость. Протокол составлю в понедельник. Впишу того, кто пилил. — Он поднял глаза на Марию. — Но если хозяйка заявит письменно, что сама поручила, спрос будет с неё. Так что слушайте оба. Пилу в кузов, и больше ни одной ветки. Увижу инструмент в руках, это будет уже другая статья.
Виктор, не говоря ни слова, уложил пилу в кузов. Сергей отвёл Марию в сторону, к калитке.
— Дочь где?
— В кабине сидит. Вон, не вышла.
— Понятно. — Он посмотрел на грузовик, потом снова на неё. — Ты не торопись мириться. И что бы тебе ни предложили, ничего не подписывай. Люди в таких делах быстро становятся ласковыми.
— Я поняла, Серёжа.
— Если что, звони. Хоть ночью.
Он уехал в десять. А в одиннадцать в кухне Марии сидели трое, и четвёртый, Денис, стоял в дверях, привалившись к косяку. Мария пошла за ними в дом не из гостеприимства. Не пойти значило отдать им собственную кухню.
Чай никто не пил. Виктор сидел у окна, широко расставив колени, и барабанил пальцами по столу. Куртку он не снял, и от неё тянуло машинным маслом и холодной, чуть сладковатой соляркой. Анна устроилась на краешке лавки, как гостья.
— Двести пятьдесят тысяч, — сказал Виктор, будто пробовал число на вкус. — Мать честная. Да я за такие деньги три месяца баранку кручу.
— Тебе, Витя, надо было думать до пилы, — сказала Мария.
— Мам, — Анна подняла глаза, и они были красные. — Мам, ну не надо сейчас. Ты видишь, как всё повернулось. У Виктора Степановича денег нет. Автобазу закрыли, он сидит без работы, а у нас с Денисом каждая копейка расписана, ты же знаешь.
— Знаю.
— Мам, послушай. — Анна сглотнула. — Сергей Павлович сказал, что штраф ляжет на хозяйку, если она подтвердит. Давай скажем, что это ты сама. Ну, что ты разрешила. А деньги, они же у тебя на книжке есть. Крыша подождёт год, ничего с ней не станется. А Виктор Степанович потом отдаст.
Мария медленно повернула голову.
— Повтори.
— Я говорю, давай просто скажем, что ты разрешила.
— Дочь. — Мария говорила тихо, по слогам, и от этого в кухне стало слышно, как гудит холодильник. — Ты предлагаешь мне заплатить за то, что он сделал. И ещё сказать, что кедры, которые сажал твой дед, я велела пилить сама.
— Мам, ну не так же. Это просто бумага.
— Дело говорит дочка, — вмешался Виктор, оживившись. — Это формальность. Мы же семья, сватья. Свои люди. Я отдам, с первой же получки отдам. Ты на меня как на чужого смотришь, а я, между прочим, твой забор подпирал, пока ты дом красила.
— Когда отдашь?
— Что когда?
— Первая получка у тебя когда?
Виктор замялся.
— Ну, как работу найду. Дело времени.
— То есть никогда.
— Мам, — Анна вдруг заплакала, быстро, как плачут, когда долго держались. — Ты всегда была такая. Твёрдая. Чуть что, сразу в обиду. Я читала, что в психологии отношений с родней надо уметь идти на уступки, иначе семья рассыпается. Я не хочу, чтобы мы рассыпались. Я только замуж вышла.
— В интернете, наверное, не пишут, сколько стоит крыша, — сказала Мария.
— Пап, пойдём, — тихо сказал Денис от двери.
— Молчи, — бросил Виктор, не оборачиваясь. — Взрослые разговаривают.
Она встала. Стул скрипнул по полу. Встала не резко, а как встают, когда решение уже принято и осталось только дойти до него ногами.
— Книжка моя, — сказала она. — Деньги мои, каждый рубль моими руками посчитан. Ни ты, Анна, ни он, никто их не тронет. Распоряжаться ими буду я сама. И подписывать ничего не стану.
— Сватья, — Виктор поднялся тоже и сразу стал большим, на всю кухню. — Ты не горячись. Подумай. Ты одна, тебе кому оставлять? Дочери же. Вот и считай, что это ей помощь.
— Мне ещё есть кому оставлять, — сказала Мария. — Только не вам, пока вы пилите.
Она вышла во двор, и никто не успел её остановить. Сарай стоял в углу, у забора, низкий, с перекошенной дверью. С апреля, «на пару недель, сватья, пока гараж разгребаю», лежали там четыре покрышки от Викторова прицепа. Каждая в половину человеческого роста, чёрная, тяжёлая, с рублёным узором. Мария за полгода столько раз об них спотыкалась, что знала каждую наизусть.
Она взялась за первую двумя руками, наклонила, и покрышка послушно встала на ребро. Покатилась. Мария шла за ней согнувшись, подталкивая плечом, и резина оставляла на её ладонях чёрные полосы. Колесо перевалилось через порог сарая, прокатилось по грядке с морковью, подпрыгнуло на корне и остановилось у самой калитки, завалившись набок. Мария вернулась за второй.
— Ты что творишь? — Виктор выскочил на крыльцо. За ним Анна, с мокрым лицом, и Денис.
— Выкатываю.
— Это моё!
— Вот и забирай. С апреля лежат.
Третью покрышку она катила уже по дорожке, и руки ныли так, что хотелось закричать, но она не кричала. Ей мерещилось, что если остановится сейчас, то уже не двинется с места. Четвёртая застряла в дверях, и тут Денис молча спустился с крыльца, взялся за неё с другой стороны, и вдвоём они вытолкали её на траву. Мария взглянула на зятя. Он смотрел в землю. Но руки не убрал.
— Дочка, — сказал Виктор. Теперь он говорил с Анной, горячо, с обидой. — Ты это видишь? Ты видишь, как с нами?
— Вижу, — тихо ответила Анна.
— Вот и всё. Вот и семья.
— Витя, — Мария вытерла чёрные руки о передник, и на белом остались две широкие полосы. — Забирай покрышки. Пилу забирай. Грузовик свой от моей калитки убери, он дорогу перегородил. И щебень, который ты на понедельник заказал, вези куда хочешь, только не ко мне.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Земля на мне записана, дом тоже. Мои права на землю лежат в шкафу, в синей папке, и я их ни у кого не прошу. А тебя здесь никто не звал. Ни пилить, ни стоять.
— Анна, — Виктор повернулся к снохе. — Поехали. Не будем унижаться.
— Мама… — Анна смотрела на неё с порога, и в этом взгляде Мария вдруг увидела девочку лет десяти, которую когда-то не пустили на школьный вечер и которая тогда вот так же стояла в дверях, обиженная и не понимающая, за что. — Ты нас выгоняешь?
— Я говорю, где у меня начинается калитка.
— Ты ещё пожалеешь.
— Может быть, — сказала Мария. — Но кедры к тому времени будут стоять.
Виктор сам, ругаясь сквозь зубы, закидывал покрышки в кузов. Денис помогал ему, не глядя ни на кого. Анна влезла в кабину последней. Грузовик взревел, развернулся, едва не коснувшись столба, и уехал, оставив над дорогой тяжёлое сизое облако. Запах солярки осел на заборе и на траве, и Мария ещё долго стояла, пока он не стал слабее.
Когда пыль на дороге улеглась, Мария взяла веник и пошла собирать опилки. Их было много, светлых, сладко пахнущих, и лежали они на траве, на ступеньках, даже на подоконнике. Она сгребала их в кучу и вдруг остановилась над упавшим кедриком. Хвоя у него была ещё живая, мягкая, и когда Мария провела по ней ладонью, на пальцах осталась липкая зелёная влага. Она присела на корточки. Ей хотелось сказать этому кедрику что-нибудь, но слов не нашлось, и она только оттащила его в тень, как переносят спящего ребёнка. Потом долго мыла руки в бочке, а смола не отходила.
Вечером пришла Валентина, соседка через три дома, с банкой маринованных огурцов и с той особой деликатностью, с которой в посёлке приходят «по делу без дела». Весь посёлок слышал и грузовик, и пилу, и крики.
— Я тебе не мешаю? — спросила она с порога, хотя уже сидела.
— Заходи, — сказала Мария и поставила чайник.
Они сели у окна. Мария налила чай в две чашки с красными горошинами и поймала себя на том, что смотрит на свои руки. Ладони были чёрные, резина въелась, и мыло её не брало.
— Ты не терзай себя, — сказала Валентина.
— Я не терзаю. Я считаю.
— Что считаешь?
— Сколько раз я за эти полгода промолчала. В мае он мой забор переставил, я подумала, ну, по-соседски. В июне вбил гвоздь в мой сарай и повесил свои цепи. В июле начал ставить машину у ворот, масло капало, а я песком присыпала. И всё молчала. А Анне говорила, что это ничего, пусть, не обращай внимания.
— Вот и дошло.
— Дошло.
Валентина размешала сахар, ложечка тихо звенела о край.
— Моя Леночка, внучка, учится на психолога. Так она мне объясняла, как это называется. Про границы. Как отстоять свои границы, говорит, баба Валя, это когда ты вовремя говоришь «нет», а не когда тебя уже сносят. А нас, нашего поколения, говорить «нет» не учили.
— Нас учили терпеть.
— Терпеть и печь пироги. — Валентина усмехнулась. — Про сватов, знаешь, как говорят? Свекор и теща вечно ругаются, а сват со сватьёй хуже. Потому что друг другу они не родные, а делить им одних детей.
— Ничего я с ним делить не хотела.
— Я знаю. Но ты не первая, Маша. Конфликт с родственниками, он как заноза. Пока сидит, ходишь осторожно, а вытащишь, и палец ноет ещё неделю. У нас в посёлке и Ивановы так, и у Никитиных было. Семейный конфликт из-за участка и забора здесь не новость. Ломаются семьи из-за них чаще, чем из-за денег.
— Ты как по радио, — сказала Мария. — Прямо история из жизни.
— История и есть.
Они посмеялись, тихо, одним дыханием, и сразу замолчали, потому что смех вышел слабый. В окне, в густеющем сумраке, шумели кедры. Мария подумала, что ещё вчера этот шум был просто шумом, а сегодня стал чем-то вроде дыхания.
— Анна звонила? — спросила Валентина.
— Нет.
— Позвонит.
— Может быть, — сказала Мария и поднялась долить воды в чайник, чтобы не смотреть на телефон, лежавший на подоконнике.
Наутро, ещё до восьми, к дому подъехала знакомая зелёная машина. Сергей вылез с жестяной банкой и кистью.
— Это что у тебя? — спросила Мария.
— Садовый вар. Запил надо замазать, чтобы не загнил. Дерево живое, выдержит, если вовремя помочь.
Он поставил стремянку и неторопливо, слой за слоем, накладывал чёрную смолистую массу на рубец в стволе, а Мария придерживала лестницу снизу и смотрела на его широкую спину в выцветшей куртке.
— Выдержит, говоришь?
— Выдержит. Кедр упрямый. — Он спустился и вытер кисть тряпкой. — Протокол всё равно придётся составить. Ты уж не обижайся.
— Я не обижаюсь. Я только удивляюсь, как это человек приходит в чужой двор и думает, что он тут хозяин.
— Такие думают, что мир им должен парковку, — сказал Сергей и впервые за утро усмехнулся. — Чаю дашь?
Они пили чай на крыльце, молча, и от этого молчания Марии стало немного теплее.
Когда он уехал, она достала из шкафа синюю папку. Бумаги лежали в том порядке, в каком она их когда-то сложила, с аккуратными скрепками. Свидетельство на землю, старое, с жёлтыми краями. План участка, где от руки были нарисованы три кружка вдоль забора и подписано отцовским почерком «кедры, 1981». Мария посмотрела на эти кружки и вдруг рассмеялась, коротко, в одиночестве. Сорок пять лет они лежали в папке, никому не мешая, а понадобились только сейчас, когда за них пришлось постоять.
В понедельник она пошла в магазин за хлебом. Магазин стоял на выезде из посёлка, у развилки, и перед ним лежала асфальтовая площадка размером с два двора, где обычно разворачивались автобусы. Сегодня на площадке стоял самосвал с надписью «СтройЩебень» на борту, а рядом уже высилась гора серого щебня, свежего, ещё влажного, с белой пылью по краям.
— Ты мне тут что устроил! — Раиса, продавщица, в фартуке и без пальто, стояла перед Виктором, уперев руки в бока. — Убирай, говорю, у меня машина с хлебом не подъедет!
— Рая, ну куда мне его? Куда? — Виктор был красный, голос у него срывался. — Водитель ждать не может, у него наряд. Я за щебень уже заплатил. Сватья не пустила, понимаешь?
— А мне какое дело, кто тебя не пустил! Это не твоя площадка!
— Три часа постоит, и всё.
— Три часа! Ты видишь, сколько там тонн?
— Двадцать, — флегматично сказал водитель самосвала, не вылезая из кабины. — Двадцать тонн, мужики, давайте решать. Мне на следующий объект.
Мария остановилась у крыльца магазина, не доходя. Она видела, как Виктор снимает кепку, вытирает лоб и надевает её опять. Как оглядывается, нет ли знакомых, и как знакомые, конечно, есть, и стоят вдоль забора, и смотрят. Кто-то прикрывал рот ладонью, кто-то отворачивался, но никто не уходил.
Он заметил её. Лицо у него дёрнулось.
— Радуешься? — сказал он негромко, подойдя к ступенькам.
— Хлеб купила, — ответила Мария. — Батон и половинку чёрного.
Она сказала это спокойно и даже честно, хотя ручку сумки сжимала так, что побелели пальцы. Радости не было. Было что-то другое, тяжёлое и ровное, похожее на усталость после большой стирки. Она обошла гору щебня и пошла по дороге домой, а за спиной у неё ещё долго скребли лопаты, потому что Раиса, ругаясь, заставила Виктора с водителем сгребать щебень к краю, чтобы хоть автобусы могли объехать.
Во вторник вечером Виктор пришёл сам, пешком, без грузовика. Он остановился за калиткой и не стал её открывать, только опёрся на столб.
— Сватья, — сказал он. Голос у него был непривычный, сиплый. — Я по-хорошему пришёл.
— Слушаю.
— Давай мириться. Что было, то было. Горячий я, не отрицаю. Только ты сама видишь, мне сейчас тяжело. Щебень на мне, штраф на мне, работы нет. Ты же женщина добрая, я знаю.
— Добрая, — согласилась Мария. — Только добрая не значит бесплатная.
— Ну вот, опять. — Виктор поморщился. — Я ж не за деньгами. Я чтобы по-людски. Скажи Сергею своему, пусть штраф скостит. Он тебя послушает.
— Он не мой, Витя. Он лесничий. И скостить не может, даже если захочет.
— Захочет, если попросишь.
Мария посмотрела на него долго. Он стоял, большой, сутулый, и вдруг показался ей не грозным, а просто усталым мужчиной, у которого кончилась дорога, по которой он привык ехать.
— Я не стану просить, — сказала она. — Если я попрошу за тебя сегодня, завтра ты решишь, что можно спилить ещё что-нибудь, а я опять попрошу.
— Не спилю.
— Не знаю, Витя. Я тебе не верю.
Он постоял ещё минуту, кивнул, как кивают, услышав окончательное, и пошёл обратно по дороге, тяжело шагая, ссутулив плечи. Мария смотрела ему вслед и не чувствовала победы. Чувствовала только, что воздух вокруг стал тише.
Денис приехал в среду, один, на автобусе. Постоял у калитки, словно ждал разрешения, и только тогда вошёл. Мария как раз подметала двор, смахивая с травы последние опилки.
— Здравствуйте, Мария Фёдоровна.
— Здравствуй, Денис.
— Я просто… — Он стянул шапку и принялся мять её в руках, совсем как Анна полотенце. — Отец гараж продал. Штраф пришёл, щебень оплатить надо было, а обратно его не приняли, там бумаги такие. Короче, продал. Он вам не скажет, а я решил сказать.
— Я его об этом не просила.
— Знаю. — Денис кивнул. — Я не к тому. Просто чтобы вы знали.
Мария опёрлась на метлу.
— Что ж он, и правда без гаража теперь?
— Без гаража. Там у него тридцать лет всё хранилось. Инструмент, дедовские вещи. — Он помолчал. — Мне кедры тоже жалко было. Я не сказал.
— Надо было сказать.
— Надо было, — согласился Денис. И, помолчав, добавил. — Я постараюсь в следующий раз.
— Постарайся.
Он ушёл, не выпив чаю, хотя она предложила. Мария смотрела ему вслед. Хороший парень, думала она. Тихий. Только тихий человек всегда стоит с краю, а решения принимают те, кто громче.
Крышу ей перекрыли в сентябре. Приехали трое, молчаливые, деловитые, двое молодых и один постарше, и два дня над домом стучало железо, а Мария сидела на лавке во дворе с вязанием и считала удары. С каждым ударом дом становился чуть суше. На третий день мастер, вытирая руки, сказал, что теперь хоть неделю лей, внутри будет сухо. Валентина кричала через забор, что у Марии теперь самая нарядная крыша на всей улице, и Мария делала вид, что не слышит, хотя улыбалась в сторону. Новое железо блестело на солнце, и дом, казалось, стоял прямее.
Деньги она сняла с той самой книжки, и ещё осталось немного, на зиму. Таз из дальней комнаты она вынесла в сарай и отмыла. Вечером зашла в ту комнату, села на кровать и долго слушала, как не капает.
В те недели Анна звонила по воскресеньям, ровно в семь, словно по расписанию.
— Как ты, мам?
— Хорошо. Крышу перекрыла.
— Правда? Это хорошо. Дорого вышло?
— Дорого.
— Ну, это же нужное дело.
Они говорили о погоде, о Денисовой работе, о том, что в городе подорожала капуста. Про кедры не говорили. Про Виктора тоже. Эти слова стояли между ними, как перегородка в знакомой комнате, которую обе обходили, чтобы не удариться. Анна ни разу не сказала «прости», а Мария ни разу не спросила, почему.
Сергей позвонил в октябре.
— Протокол закрыли, — сказал он. — Виктор пришёл сам, всё подписал, заплатил полностью. Двести сорок пять, как и считали. Тихий был, не спорил.
— Я не хочу про это говорить.
— И не надо. Я по другому делу. Хочешь кедр посадить?
Мария помолчала.
— Какой кедр?
— У меня в питомнике саженцы пятилетние, сибирские. Один лишний. На место того, что спилили. Привезу в субботу, сам помогу.
В субботу он приехал с саженцем в кузове, обёрнутым мешковиной, с корнями в земляном коме. Тоненький, мягкий, зелёный, чуть выше колена. Мария взяла лопату, но Сергей остановил её рукой.
— Нет, ты сначала место покажи.
Она показала. Рядом с пнём, на котором ещё выступали светлые бусины смолы. Они копали вдвоём, по очереди, и земля пахла грибами и прелой хвоей. Сергей опустил саженец в яму и велел ей держать ровно.
— Как свечку, — сказала она.
— Как скажешь.
Она держала, а он засыпал, утрамбовывая землю сапогом, и ей вдруг показалось, что сейчас из-за угла дома выйдет отец, в рубахе с закатанными рукавами, и скажет, что кривовато. Но из-за угла вышел только ветер.
— До первой шишки лет двадцать пять ждать, — сказал Сергей, выпрямляясь и отряхивая колени. — Кедр не торопится.
— Мне будет семьдесят семь, — сказала Мария. — Дождусь.
— Дочь-то звонит?
— По воскресеньям. Коротко.
— Ну, звонит, и ладно.
— Ладно, — сказала Мария, и ни он, ни она не стали уточнять, что именно ладно. Потом они пили чай на веранде, и Сергей рассказывал про лосей, которых в этом году вышло много к просеке, а она слушала и думала, что рядом с человеком, который знает, где ему замолчать, дышится свободнее.
Ноябрьский праздник пришёлся на день рождения Дениса. Двадцать семь лет. Мария долго думала, ехать ли. Испекла пирог с капустой, завернула его в чистое полотенце и отправилась в город на автобусе.
В автобусе она всю дорогу держала пирог на коленях, двумя руками, и думала, что за полгода так и не научилась входить в дочкину квартиру без чувства, что пришла по чужому адресу. Но не поехать было нельзя. Дочь есть дочь.
Квартира у молодых была маленькая, с низкими потолками. Стол выдвинули на середину, поставили салаты, холодец, блюдо с картошкой. Виктор сидел во главе, в новой рубашке, чуть осунувшийся, и громко рассказывал про бывшего начальника автобазы. На Марию он посмотрел коротко и кивнул, как кивают на остановке малознакомому человеку. Подождал, пока она разденется, и заговорил ещё громче.
— А вы, значит, мать Анечки? — Одна из Денисовых тёток, в цветастой кофте, подвинулась на лавке. — Наслышаны, наслышаны. Говорят, у вас кедры какие-то знаменитые.
— Обычные кедры.
— Ну да, ну да. Витя рассказывал, что вы там у них будто власть захватили, — тётка засмеялась и сама же смутилась. — Я шучу, вы не принимайте.
— Я не принимаю, — сказала Мария и положила ей на тарелку кусок своего капустного пирога.
— Нет, вы послушайте, как люди живут. — Он поднял стакан с компотом. — Родня, а хуже чужих. Я, значит, к сватье с добром. Хотел площадку сделать, красиво, чтоб по уму. А она мне, представляете, покрышки через весь двор выкатила. Из-за какого-то дерева такую семейную историю устроила. Бессердечная сватья, вот что я вам скажу. С камнем вместо сердца.
За столом кто-то неловко хмыкнул. Это были две Денисовы тётки и сосед по площадке. Мария положила себе салата и стала есть, не поднимая глаз.
— Пап, ну хватит, — тихо сказал Денис.
— А что хватит? Я правду говорю. Я гараж из-за неё продал.
— Не из-за неё, — сказал Денис.
Наступила короткая тишина, и в ней стало слышно, как за стеной включили воду. Анна встала и принялась собирать тарелки, хотя собирать было рано. Проходя мимо матери, она наклонилась, будто за салфеткой, и сказала вполголоса, так, чтобы слышала только та.
— Мам, ты могла бы быть помягче. Хотя бы с Виктором Степановичем. Он всё-таки старше.
— Он мог бы быть помягче с моими кедрами, — так же тихо ответила Мария.
Анна вздохнула глубоко, по-матерински, и понесла тарелки на кухню.
В прихожей она помогла матери надеть пальто и долго возилась с верхней пуговицей, хотя та сидела ровно.
— Ты приезжай на Новый год, — сказала она, не поднимая глаз.
— Посмотрим.
— Мам.
— Я сказала, посмотрим.
Анна кивнула. Взяла с вешалки полотенце, потому что оно оказалось под рукой, и стала вытирать им руки, хотя руки были сухие. Мария поцеловала её в щёку, коротко, и вышла.
Денис догнал её у подъезда, без куртки, в одной рубашке.
— Я провожу вас до остановки.
— Простудишься.
— Ничего.
Они пошли рядом по тёмному двору. Денис нёс её пустую сумку и молчал, и Мария молчала тоже. У остановки он наконец заговорил.
— Я отцу не говорил про Новый год. Что вы, может, приедете. Он начнёт опять.
— Не говори.
— Я не скажу. — Он помолчал. — Аня на вас не злится. Она просто не умеет, когда двое сразу. Ей надо, чтобы кто-то один.
— Я знаю, — сказала Мария.
Домой она добралась к девяти. Автобус высадил её у магазина, и дальше она шла пешком по тёмной дороге, мимо площадки, где в свете фонаря ещё серела полоса белой щебёночной пыли. У калитки остановилась. Ветер шёл с леса, и верхушки гудели над ней низко и ровно, все три, а рядом с ними, совсем тихо, шелестел самый маленький, тот, что был ей чуть выше колена. Она вдохнула. Хвоя, смола, холодная земля. Больше у двора ничем не пахло. Ни маслом, ни горячим железом. Ни чужой соляркой.
В доме она сняла пальто, поставила чайник и села к окну. Телефон зазвонил в начале десятого.
— Ты добралась? — спросила Анна.
— Добралась.
— Хорошо.
— Хорошо.
Они помолчали. Каждая у своего окна, каждая со своей стороны провода, и слушали, как дышит другая. Потом Анна сказала, что пора, и Мария ответила, что да, пора, и положила трубку, и ещё долго держала телефон на коленях, пока он не остыл.
