Скотч разматывался со свистом, от которого закладывало уши. Игорь наваливался на коробку всем телом, его колено в старых джинсах упиралось в картонную боковину с заграничным логотипом.
Четыре коробки – ровно столько заняли его вещи, если не считать зимней дубленки, которую он унес на вешалке еще в прошлый вторник, и ящика со старыми журналами «За рулем», оставшегося в гараже.
Я стояла у дверного косяка. На полу остался светлый квадрат паркета там, где раньше стояла тумба для обуви. Ее он тоже забирал, сказал, что Алене в съемную квартиру на Новослободской как раз нужна такая, ретро, из натурального дубового шпона.
Я смотрела на его затылок и ловила себя на мысли, что волосы на макушке сильно поредели за последние годы, кожа там была розовая, в мелких складках. Тридцать четыре года я видела этот затылок каждое утро на соседней подушке.
Думала ли я, что буду провожать его под этот противный, режущий слух треск? Нет, конечно. В голове почему-то крутилась полная ерунда: надо бы вымыть пол за шкафом, там наверняка скопились залежи пыли. Может быть, Машина заколка, потерянная в третьем классе, найдется…
Еще я думала о том, что у него порван карман на джинсах сзади, надо было зашить перед дорогой, но теперь это уже не моя забота.
–
Ну, все вроде, – Игорь выпрямился, хрустнув поясницей, и потер ладони друг о друга. – Машину вызвал через приложение. Внизу подожду. Тань, ты это… если что найдешь из моего мелкого, в коробку скидывай. Я зайду как-нибудь на неделе, заберу. Ключи на комоде оставил.
Я просто кивнула. Сказать было нечего, да и связки будто склеились тем же самым серым скотчем. Игорь постоял еще секунд тридцать, а потом ушел.
***
Мне пятьдесят семь. Возраст, когда на портале госуслуг уже пару месяцев висит уведомление о предпенсионном статусе, а в аптеке на углу кассирша без вопросов предлагает скидочную карту по социальной программе.
В тех глянцевых журналах, которые Маша иногда забывала на журнальном столике во время своих коротких визитов, всегда писали про «время для себя», «свободу выбора» и «новую молодость после пятидесяти».
Красивые слова… В реальности же тебе хочется только одного: заползти под тяжелое шерстяное одеяло, повернуться лицом к бледно-зеленым обоям в цветочек и слушать, как в трубах центрального отопления вяло журчит ржавая вода.
Ноябрь тянулся, как смола. Дни стали совсем короткими. Я перестала включать верхний свет в гостиной. Зачем? Чтобы лишний раз видеть пустой угол, где раньше стояло громоздкое кресло Игоря? Нет уж, увольте.
Готовить на одну себя казалось бессмысленным занятием. Чистить картошку, резать лук, мыть потом сковороду ради двух ложек еды? Я перешла на чай с сушками и полуфабрикаты. Творожные сырки в фольге забили всю среднюю полку в холодильнике.
Телефон на кухонном столе завибрировал, подпрыгивая на пожелтевшей клеенке. От этого звука я каждый раз вздрагивала. Звонила Маша из Петербурга.
– Мам, привет. Ну ты как там? Поела? – в трубке слышался обычный шум питерского метро, глухой стук колес и неразборчивый голос информатора.
– Да, Машенька. Все хорошо. Суп сварила. Из чечевицы, – соврала я, разглядывая синеватую плесень на куске сыра.
– Точно? Ты как-то сипишь. Мам, может, мне приехать на выходные? Сапсан возьму, у меня есть пара отгулов. Посидим, обои в коридоре переклеим.
– Не надо, дочка. У тебя работа, отчеты эти квартальные. Я в порядке, честное слово. Вот гулять сейчас собираюсь, в сквер у кинотеатра. Там иллюминацию включили.
Я повесила трубку и продолжила сидеть на табурете.
На улице темнело уже в четыре. За окном с шипением проезжали машины по мокрому асфальту, их фары чертили по потолку кухни длинные, медленные желтые полосы. Одна, вторая, третья… Я считала их до тех пор, пока глаза не начинали слезиться от напряжения.
***
В двадцатых числах месяца ударили первые настоящие заморозки. Стекла в спальне покрылись мутным налетом, а из щели под балконной дверью потянуло холодом.
Бахрома на тяжелой скатерти заметно шевелилась от сквозняка. Я проснулась в три часа ночи от того, что замерз кончик носа и плечо. По старой привычке потянула руку вправо, чтобы поправить одеяло на Игоре, но пальцы наткнулись на пустоту.
Я лежала в темноте, слушая, как где-то за стеной глухо работает чужой телевизор, и понимала, что если сейчас ничего не сделаю, то просто замерзну в этой огромной сталинской квартире.
Утром, не выпив даже чая, я натянула старый колючий свитер и пошла в хозяйственный магазин на соседней улице. За прилавком стоял парень в синем фартуке, на костяшках пальцев левой руки у него были старые синеватые татуировки в виде точек.
– Мне бы… чего-нибудь от ветра. На балконную дверь. Чтобы не дуло, – сказала я, разглядывая витрину с заржавевшими замками и пакетами со строительными шурупами.
– Уплотнитель, что ли? – парень наклонился и достал из-под прилавка пыльную бобину поролоновой ленты. – Вот этот возьмите, немецкий, на липучке. Только старый клей ножом соскребите сначала как следует, а то отвалится все через два дня. И обезжирить надо бы. Спиртом или одеколоном.
Дома я битых три часа ползала на коленях перед балконной дверью. Ноготь на указательном пальце сломался под корень, когда я старым кухонным ножом отдирала остатки засохшей замазки, оставшейся еще со времен постройки дома.
Из щелей летела сухая труха, пальцы совершенно онемели от холода, спину ломило, будто по ней каток проехался. Но когда я наконец прижала эту полосу к деревянной раме, с силой разглаживая ее подушечками пальцев, и с натугой захлопнула шпингалет, свист с улицы вдруг прекратился.
Я села прямо на пыльный паркет, прислонившись спиной к чугунной батарее, от которой шло слабое тепло, и посмотрела на свои ладони. Они были черными от грязи, но зато сквозняка не было. Я сделала это сама. Купила, отодрала, наклеила. И никто не орал из коридора:
– Тань, ну кто так нож держит, ты же раму поцарапаешь, руки из одного места растут!
Этот поролоновый уплотнитель словно что-то сдвинул в голове.
***
Через неделю я избавилась от кожаного дивана в гостиной. Этот огромный рыжий монстр, которого Игорь купил на свою первую крупную премию в девяносто седьмом году, всегда казался мне неуместным.
Он занимал почти половину комнаты, летом к нему неприятно липла кожа, а зимой он казался ледяным, если садиться без пледа. Два грузчика, один молодой, прыщавый, другой постарше, с густыми усами, долго пыхтели в узком коридоре, обдирая углами дивана старые обои.
Когда они наконец ушли, унося это чудовище вниз по лестнице, гостиная вдруг стала казаться огромной. На стене открылись темные серые пятна, там, где спинка дивана годами прижималась к обоям.
Я налила в пластиковое ведро теплой воды, сыпанула туда горсть соды и принялась ветошью оттирать эти полосы. Под слоем пыли у плинтуса обнаружилась старая пожелтевшая газета за восемьдесят восьмой год с мелкой заметкой о перестройке и тремя засохшими мухами.
Вместо дивана я привезла из комиссионного магазина небольшое кресло на тонких деревянных ножках. Обивка у него была жесткая, из грубой рогожки цвета немытого льна. Зато оно весило от силы килограммов десять.
Я сама переставила его к окну, рядом водрузила старый торшер с зеленым тканевым абажуром, который откопала на антресолях среди пустых банок из-под огурцов.
Вечерами я включала его и читала исторические очерки. Больше не нужно было тушить свет ровно в одиннадцать вечера, потому что «завтра вставать на автокомбинат» или «твоя лампа мне светит прямо в левый глаз, поверни ее к стене».
Тяжелые бордовые портьеры, собиравшие пыль со времен Олимпиады, отправились в мусорный контейнер во дворе. Вместо них я повесила простую белую марлевку, подшив края на старой ручной машинке «Подольск». В комнату наконец-то вошло нормальное, рассеянное московское солнце.
Я сменила и посуду. Вытащила из серванта старые глубокие тарелки с полустертой золотой каемкой, тяжелые, в которые Игорь всегда требовал наливать суп до самых краев.
Вместо них купила две керамические плошки в полуподвальной лавке у мастера на Арбате. Они были неровные, со следами пальцев на обожженной глине, серо-синего цвета, похожего на цвет льда на Химкинском водохранилище в марте.
Готовить на одного человека оказалось странным, но удобным делом. Игорь не переносил запах вареной рыбы и тушеной брокколи, сразу морщил нос и уходил курить на лестничную клетку. Теперь я варила себе мелкую треску с укропом прямо в маленьком ковшике, и на кухне держался только тот дух, что нравился мне.
– Мам, у тебя тут как в каком-то прибалтийском санатории стало, – Маша приехала на январские праздники, привезла картонную коробку зефира в шоколаде.
Она медленно ходила по гостиной, рассматривая чистые стены и трогая пальцем бахрому на зеленом абажуре.
– Пространства сколько. И запах… сушеной травой какой-то пахнет. Мятой?
– Чабрецом, – я наливала кипяток в новые синие кружки. – Пей, пока горячий. Зефир открывай.
– Папа звонил? – тихо спросила она, разламывая зефирину пополам. Белая начинка потянулась тонкими нитями.
– Звонил. Десятого числа, после праздников сразу. Поздравлял. Говорил, что у Алены сессия в институте, она нервничает постоянно. У нее же это, второе высшее, на вечернем.
Голос Игоря в трубке тогда показался мне абсолютно чужим. Он долго откашливался, шумно дышал, расспрашивал про квитанцию за капремонт, пришла ли, какая там сумма.
Я слушала его и параллельно разглядывала крошечную трещинку на оконном стекле у форточки. Раньше эта трещинка казалась мне предвестником проблем, думала, надо срочно вызывать стекольщика, тратить деньги, Игорь опять будет ворчать, что я недосмотрела.
А сейчас я просто подумала, что придет май, я вымою рамы и заклею эту трещину кусочком прозрачного скотча.
Больше внутри ничего не дергалось. Было легкое онемение, как в десне после укола новокаина у районного стоматолога, но уже не больно.
К маю я поймала себя на том, что больше не включаю маленькое транзисторное радио на кухне ради «фона». Телевизор в спальне покрылся ровным слоем пыли, на нем лежала забытая программа передач. Мне начала нравиться тишина.
***
В первых числах июня Маша прислала мне по почте распечатанную путевку. Санаторий под Плесом. Я решила проветриться.
Раньше мы с Игорем ездили отдыхать только в Анапу, в один и тот же ведомственный пансионат от его автокомбината. Игорь весь день проводил на пляже под брезентовым навесом, пил из пластиковых стаканов, ругал тамошний сервис и вяленую рыбу. Я сидела рядом на полотенце, густо обмазавшись кремом «Луч», от которого чесалась шея, и смотрела на чужие мокрые и не всегда чистые пятки.
На экскурсии он ходить наотрез отказывался:
– Чего я там не видел, камней этих старых или церквей? В Москве их мало, что ли?
И вот я оказалась в Плесе совершенно одна.
Как-то вечером я пошла пешком на Соборную гору. Тропинка узкая, заросшая лопухами и крапивой, ноги в парусиновых туфлях то и дело скользили по мелкой, нагретой за день гальке. Пару раз приходилось останавливаться, чтобы перевести дух, сердце колотилось где-то в самом горле, а в правом боку покалывало от непривычной ходьбы вверх.
На самой вершине холма дул прохладный ветер со стороны русла. Внизу Волга казалась огромной, стальной лентой, на которой выделялись редкие белые завитки пены от проплывавшего далеко внизу буксира. Буксир тянул ржавую баржу с песком, и от него доносился мерный стук дизельного двигателя.
На противоположном берегу чернел сплошной, густой ковер костромских лесов, на котором не было видно ни одного жилого огонька.
Неподалеку от меня, у самого края обрыва, стояли двое. Старик в потертой брезентовой штормовке с оторванной нижней пуговицей и женщина в вязаной кофте большого размера. Мужчина неторопливо, неловкими толстыми пальцами поправлял на ее шее выцветший шерстяной платок, красный, с маленькой круглой дырочкой на самом углу, явно траченный молью.
Женщина что-то тихо говорила ему, указывая пальцем вниз, туда, где за деревьями виднелись зеленые металлические крыши прибрежных домиков.
Еще полгода назад я бы сразу отвернулась от них.
Или пошла бы обратно к корпусу, уткнувшись носом в воротник, со слезами на глазах. Но сейчас я просто стояла и смотрела на них, замечая бытовые мелочи: как у старика из бокового кармана торчит свернутая в трубочку газета, как женщина смешно косолапит на левую ногу из-за стоптанного задника туфли.
Мне больше не было больно. До этой поездки я все время пыталась чем-то искусственно забить пустоту в комнатах. Покупала это кресло из рогожки, плошки синие, выписывала в блокнот даты лекций про московскую архитектуру, чтобы Маше по телефону было о чем рассказать. Я думала, что это и есть восстановление.
Здесь, на холме, мне не нужно было каждую минуту оборачиваться, чтобы проверить, идет ли сзади Игорь, не ворчит ли он, что мы забрались бог знает куда и теперь у него будут болеть суставы от речной сырости. Я стояла одна перед этой огромной темной водой, и мне было просто… нормально.
***
Я вернулась в Москву в середине июня. Вечером я сидела на балконе, поджав под себя голые ноги. На коленях лежал старый блокнот в клеенчатой обложке, я выписывала туда номера телефонов приемной комиссии курсов ландшафтного дизайна при Тимирязевской академии. Тридцать лет назад я очень хотела туда пойти, но Игорь тогда твердо сказал:
– Копаться в земле и торфе – не женское дело, иди лучше на автокомбинат в плановый, там хоть чистый стол и оклад стабильный.
Я тогда послушалась. Теперь торф и земля казались мне отличной перспективой.
Телефон на подоконнике негромко пискнул, потом завибрировал, сдвигая в сторону пустую чашку из-под чая. Номер был городской, московский, незнакомый.
– Алло, Татьяна Николаевна? Добрый вечер. Меня зовут Алекстандр. Извините, что беспокою в такое время. Мне ваш телефон Георгий из букинистического магазина на Покровке дал. Вы у него спрашивали каталог выставки Шехтеля за девяносто первый год, с чертежами особняков. У меня есть второй экземпляр, я сейчас свою полку на даче разгребаю, девать некуда, только пыль собирает. Если вам еще актуально, могу отдать. Вы где территориально живете?
Я посмотрела на свою правую руку, лежащую на колене. Кожа на безымянном пальце была заметно светлее остального загара, тонкий белый след от обручального кольца, которое я сняла и положила в жестяную коробку из-под чая.
На секунду в груди что-то сжалось: зачем мне это? Опять чужой человек, опять чужие разговоры, подстраиваться под чьи-то привычки, слушать про чужую дачу и болячки…
Но страх прошел быстро.
– Да, Александр… извините, не знаю вашего отчества, – я поправила сползающий с плеча старый трикотажный кардиган. – Актуально. Очень актуально. Я на проспекте Мира, тут кофейня маленькая прямо у выхода из метро, «Бублик» называется. Давайте завтра? Часов в семь вечера, после работы. Вам удобно будет туда подъехать?
– В семь вполне нормально, – ответил он. – Я на синей машине буду, тридцать четвертый регион на номерах. До встречи тогда.
Я положила трубку на деревянный, крашенный белой эмалью подоконник. Завтра нужно было обязательно постирать пыльные занавески на кухне и купить толстую тетрадь в клетку, посерьезнее, для чертежей и схем посадок.
Жизнь не начиналась ни с какого «чистого листа». Она просто шла дальше, лениво переваливаясь через подступающее лето, как та тяжелая баржа с песком на Волге.
