– Оль, – он почесал редкую щетину на подбородке, кашлянул. – Ты их это… на деликатную поставь. На тридцать градусов. А то после машинки этой… ну, у Анжелы… катышки пошли по внутреннему шву. Натирает.
Он протянул штаны мне. От ткани тянуло застарелым потом.
Он стоял на моем новом светлом линолеуме, который я сама стелила прошлой осенью. Стоял осунувшийся, с каким-то землистым оттенком лица, с ремнем, врезавшимся в нависший живот. И ждал, что я сейчас вытру руки о передник и заберу грязное белье.
В коридоре скрипнула половица. Мой сын Миша вышел из ванной с полотенцем на шее. Он остановился, посмотрел на Костин дерматиновый баул, стоявший в прихожей у зеркала, перевел взгляд на протянутые штаны. Он не сказал ни слова. Просто дернул плечом, обошел баул по дуге и ушел в свою комнату.
Я смотрела на серые штанины.
– Положи на крышку корзины, – сказала я, отворачиваясь к плите. – Я сейчас готовлю.
Пять лет назад он уходил с одним кожаным портфелем. Я помню то утро поминутно. Помню бумажку в клеточку на кухонном столе, придавленную солонкой: «Оля, не ищи. Это любовь, так бывает». Сейф в спальне стоял распахнутым – дверца чуть перекосилась. Внутри было пусто. Ни накоплений на Мишину учебу, ни отложенных на ремонт денег. Зато через неделю пошли звонки. Звонки из банков:
– Ольга Викторовна, вы выступаете поручителем по автокредиту Константина Эдуардовича…
Потом были ночи под гул старой швейной машинки.. Иголка строчила постельные комплекты из бязи, от пыли слезились глаза. Днем – цифры в НИИ, вечером – накладные для двух магазинчиков автозапчастей. Я помню вкус дешевых макарон и то, как замазывала тональным кремом синяки под глазами. Я выплатила его долг за «Ауди», на которой он увез свою двадцативосьмилетнюю Анжелику.
И вот теперь Анжелика переписала машину на себя, выставила Костю с одним чемоданом, и он пришел ко мне. Пришел, потому что у меня тепло, пахнет яблоками и нет долгов.
***
В воскресенье приехала свекровь.
Валентина Петровна сидела за обеденным столом, тщательно пережевывая тушеную говядину. Ее вставная челюсть тихонько щелкала.
– Мясо жестковато, Оленька. Ты его не отбила, что ли? – она выплюнула жилку на край тарелки и промокнула губы бумажной салфеткой. – Ну, ничего. Зато все дома. Костик вон как похудел, одни скулы торчат. Гастрит, наверное, обострился на нервной почве.
Костя сидел рядом и сосредоточенно наворачивал пюре.
– Ну оступился мужик, – продолжала свекровь, собирая крошки хлеба со скатерти пухлыми пальцами. – С кем не бывает? Пятьдесят лет, кризис. А теперь все, нагулялся. Отмыть, откормить. Кому мы, Оля, нужны в наши пятьдесят четыре? А тут муж. Законный.
Я молчала, глядя, как Костя тянется к полке. У меня там стоят чашки. Разные. Но в самом углу – темно-синяя, с потертой позолотой, папина. Я не пью из нее, просто храню. Костя взял ее, даже не посмотрев, бухнул туда пакетик черного чая и залил кипятком. Чай плюхнул через край. Костя поставил мокрую чашку прямо на льняную скатерть. На белом льне мгновенно расползлось коричневое пятно.
Я смотрела на это пятно. Оно росло, впитываясь в нитки.
Я подошла, молча взяла чашку за горячие бока и переставила ее на мойку.
– Валентина Петровна, – я вытерла руки о кухонное полотенце. – Штаны Константина лежат в ванной. Можете забрать их и постирать. У меня машинка сломалась. А это чашка моего отца.
Костя замер с куском хлеба. Свекровь перестала жевать.
– Оля, ну ты чего из-за кружки-то? – Костя нервно дернул плечом. – Подумаешь, налил.
Я не ответила. Просто включила воду и начала мыть сковороду, слушая, как шипит пена.
Через неделю в квартире стало пахнуть иначе – Костя начал курить на балконе, стряхивая пепел в мои горшки с геранью. По вечерам громко работал телевизор – шли новости, потом какие-то политические ток-шоу. В среду он позвал гостей. Пришел мой брат Игорь с женой, его друзья.
Я резала колбасу на кухне. Нож был тупым, кружочки получались неровными. Конечно, поточить же некому. Игорь стоял у холодильника, пил прямо из бутылки и смотрел, как я собираю нарезку.
– Оль, ты это… лицо-то попроще сделай, – Игорь отхлебнул. – Мужики в гостиной сидят, а ты тут как мышь на крупу надулась. Вернулся же. Нормально все.
– Он мне два миллиона долга оставил, Игорь, – я надавила на нож.
– Да выплатила же! Чего вспоминать? Зато теперь не одна. А то стыдоба – бабе за пятьдесят, живет с котом и взрослым сыном. Кому скажи – засмеют. Иди, отнеси колбасу, Костян там про бизнес рассказывает.
Я взяла тарелку и пошла в гостиную. Друг Кости громко вещал про то, что сейчас «надо вкладываться в крипту», а сам параллельно ковырял зубочисткой в зубах. Остальные поддакивали. Я прошла мимо них в спальню – нужно было взять чистые салфетки из комода. Дверь была приоткрыта.
Свет не горел, только из окна падал фонарный луч. Костя стоял спиной ко мне. Он выдвинул верхний ящик моего комода. Там, среди белья, лежала жестяная коробка из-под печенья. В ней я хранила наличные – откладывала с подработок на санаторий в Кисловодске. Спина болела нещадно после шитья.
Костя перебирал купюры.
– Ты что делаешь?
Костя вздрогнул. Купюра в тысячу рублей выпала из его пальцев на ковер. Он не спеша повернулся.
– Оль, да мне на зимнюю резину надо, – он даже не попытался закрыть коробку. – Моя-то совсем лысая, еще с прошлого года. Я потом отдам. Как работу найду. Тут немного же, тысяч сорок?
Я шагнула к нему. Перед глазами всплыл распахнутый сейф. Я ударила его по руке – сильно, ребром ладони. Он охнул, выронил коробку. Деньги веером рассыпались по полу. Я присела, сгребла бумажки, засунула их обратно в жестяную банку и, захлопнув крышку, прищемила себе палец.
– Пошел вон из спальни, – я сунула банку глубоко в ящик и задвинула его бедром.
– Ты больная? – он потер запястье. – Я муж твой вообще-то! По закону все общее!
– У тебя здесь общего – только грязь на коврике в прихожей, – я подошла вплотную. – Иди в гостиную. Пей. А завтра чтобы духу твоего в моем доме не было.
Он скривил губы, сплюнул сквозь зубы на пол и вышел, хлопнув дверью.
Но он не ушел. Ни завтра, ни послезавтра. Ему было некуда идти.
***
В субботу Валентина Петровна организовала застолье. Прямо у меня. Она принесла два пакета с продуктами, заставила меня три часа резать салаты и жарить курицу. Пришли все: золовка Марина с мужем, Игорь, племянники. Сдвинули столы.
Костя сидел во главе стола. Рубашка на нем натянулась, между пуговицами проглядывала майка. Он раскраснелся, потел, постоянно вытирал лоб бумажной салфеткой и много пил. Родня гудела. Валентина Петровна то и дело подкладывала ему лучшие куски курицы – крылышки, грудку.
Я сидела с краю, почти у двери, и смотрела на вилку в своей руке. Зубцы были чуть погнуты. Я машинально пыталась выпрямить их пальцем.
– Минуточку внимания! – Костя вдруг тяжело поднялся.
Все затихли. Игорь перестал жевать.
– Я хочу сказать тост, – Костя обвел стол мутным взглядом, остановился на мне. – За Ольгу. Да, я оступился. Да, искал там… чего-то. Но мужик должен нагуляться, чтобы понять, где его настоящая гавань. Оля – мудрая баба. Она приняла. Простила мне мои косяки. И я прощаю ей ее… ну, нервы эти женские.
Он полез свободной рукой в карман брюк. Долго там ковырялся, звеня ключами. Наконец вытащил маленькую бордовую коробочку. Углы у нее были стерты до белого картона.
– Вот. В знак моей любви!
Он протянул коробочку через стол, задев рукавом салатницу. Край салатницы звякнул. Костя открыл крышку.
Внутри, на поролоновой подушечке, лежало кольцо.
Это было кольцо моей племянницы Насти. Я подарила ей его на шестнадцатилетие. Настя потеряла его на даче три года назад, плакала. Костя, видимо, нашел его там. И подарил мне.
Свекровь умильно сложила руки на груди. Игорь ободряюще хмыкнул.
Я не взяла коробочку.
– Костя. Убери это в карман.
– Оленька, ну ты чего, это ж от души… – засуетилась Валентина Петровна, привставая со стула.
– Сядьте, – я даже не повысила голос, но свекровь осеклась и опустилась обратно.
Я смотрела прямо на потный лоб Кости.
– Тебя выгнали. Анжелика вышвырнула тебя, как старый матрас.
– Оля! При людях-то! – Игорь грохнул кулаком по столу. – Чего ты позоришь мужика?!
– Я его не позорю. Он сам разделся, – я перевела взгляд на брата. – А вы все сидите тут, жрете мою курицу и хлопаете ему. Вы думаете, он вернулся, потому что совесть замучила?
Я встала. Подошла к комоду у стены. Выдвинула ящик. Там, под стопкой полотенец, лежал белый конверт с логотипом лаборатории. Я достала его и бросила на стол, прямо рядом с бордовой коробочкой.
– Вчера курьер принес. Ты забыл поменять адрес доставки в приложении, Костя.
Костя посмотрела на конверт. Капля пота медленно сползла по его виску, оставляя блестящий след, и капнула на воротник рубашки.
– Там результаты анализов, – я обвела взглядом затихший стол. Золовка перестала жевать, у Игоря отвисла челюсть. – АлАТ и АсАТ превышены в десятки раз. Билирубин зашкаливает. Я звонила знакомому врачу в поликлинику. У него цирроз печени. Последняя стадия, судя по показателям. Ему нужна строжайшая диета, куча лекарств, капельницы.
В комнате никто не шевельнулся.
– Тебе нужны были бумажные оригиналы с печатями для госпитализации, ты заказал курьерскую доставку, но забыл поменять старый адрес в профиле лаборатории. Анжелика узнала об этом первой, – я снова посмотрела на Костю. Он сидел, опустив голову, глядя на свои колени. – Больной старик без денег ей не нужен. И ты приполз ко мне. Чтобы я меняла тебе утки. Чтобы я варила тебе протертые супы. Чтобы я тратила те деньги, что накопила себе на санаторий, на твои гепатопротекторы. Ты приполз ко мне доживать, Костя! Чтобы я тебя мыла лежачего!
Валентина Петровна шумно втянула воздух. Лицо ее пошло красными пятнами.
– Как ты смеешь… – прошептала она, хватаясь за сердце. – Он же муж твой! Он отец твоего ребенка! Больной человек!
– Муж для меня перестал существовать пять лет назад, когда украл из сейфа деньги и оставил на меня кредит, – я взяла со стола бордовую коробочку с чужим кольцом и бросила ее на колени Косте. – У тебя десять минут. Собирай свой баул. Если через десять минут ты будешь в этой квартире – я звоню в полицию.
– Оля, ты зверь! – крикнула золовка, вскакивая. – Так нельзя! По-человечески надо!
– Забирай его себе, Марина. По-человечески. Будешь кашки ему варить.
Они собирались в суете, толкаясь в прихожей. Костя натягивал свои растоптанные ботинки, тяжело дыша, опираясь рукой о стену. Обои под его пальцами чуть смялись. Он не смотрел на меня. Застегнул куртку не на те пуговицы, подхватил баул и вышел, шаркая ногами по лестничной клетке.
Я прошла на кухню, открыла форточку. Впустила холодный октябрьский воздух.
…
Прошел почти год.
У меня на балконе цветут петунии. Я сама сколотила для них деревянные ящики, выкрасила их в белый цвет. От земли тянет сыростью и торфом – я люблю этот запах. В июле я ездила на море. Одна. Сидела на гальке, слушала, как шуршат камни под волнами, и ела горячую кукурузу, обжигая пальцы. Там, в пансионате, я познакомилась с Сергеем. Он инженер-мостовик. Он не говорит тосты и не учит меня жить.
По субботам он приходит ко мне, сам мелет кофе в ручной кофемолке – стоит на кухне, крутит ручку, и по квартире плывет густой, горьковатый аромат. Мы пьем кофе из одинаковых белых чашек и молчим. Миша звонит по воскресеньям по видеосвязи, показывает свою новую съемную квартиру, смеется.
Костя живет у Валентины Петровны, в ее однокомнатной хрущевке на окраине. Точнее, доживает. Игорь проговорился на днях по телефону – брат позвонил пьяный, просил в долг. Сказал, что Костя почти не встает. Кожа пожелтела, живот раздуло от асцита. Валентина Петровна таскает его на себе до туалета, жалуется всем соседям, плачет в трубку родне, что сил больше нет, что в квартире тянет лекарствами и немытым телом.
Игорь меня ненавидит, говорит, что я «бездушная, бросившая инвалида».
А мне все равно.
