— Открывай рот.
— Нин, я тебе кто, птенец?
— Птенец шестьдесят третьего года выпуска. Розовую, белую и половинку жёлтой.
— Половина таблетки — это как полжизни. Ни туда ни сюда.
— Философ. Запивай.
Нина Павловна считала вслух, по одной. Два года назад она один раз сбилась, перепутала ячейку — и потом трое суток просидела под реанимацией на пластиковом стуле. С тех пор считала вслух и в два часа дня бросала всё: хоть тесто на столе, хоть бельё в машинке, хоть подругу в телефоне.
Ей было шестьдесят, второй год как на пенсии, тридцать четыре года отработала в школьной столовой. Ему шестьдесят три. После автобазы он ещё восемь лет отъездил на маршрутке, потом сторожил базу стройматериалов, а увезли его прямо от гаража, с отвёрткой в кармане.
— Ты сегодня какая-то, — сказал он, дожевав половинку.
— Какая?
— Довольная.
— А я и есть довольная, — она села на самый краешек кресла. — Серёж. Мы кредит закрыли.
— Знаю.
— Ты не понял. Совсем закрыли. Я справку взяла, там ноль. Мы одиннадцать лет из долгов не вылезали: то машина, то кухня, то Ленке на свадьбу. И вот — ноль. Мы никому ничего не должны.
— Так уж и никому.
— Никому! Ни банку, ни соседям, ни родне твоей, ни моей.
Сказала — и сама себе понравилась. Потом эту минуту вспоминала часто.
А через неделю они купили путёвку.
Не абы какую — на сентябрь, Геленджик, четырнадцать дней, завтрак и ужин, до моря идти двенадцать минут (Нина Павловна три раза пересчитала по карте). Сто двадцать тысяч на двоих. Копили с января, откладывали с двух пенсий, она даже пальто себе не взяла, хотя старое уже светилось на локтях.
— Девятнадцать лет, Лен, — говорила она дочери по телефону. — Девятнадцать лет я моря не видела. С тех пор, как ты в девятом классе была.
— Мам, а Мишку не берёте?
— Мишку в следующий раз. В этот раз мы с дедом эгоисты.
— Правильные эгоисты. Купальник новый купи.
— Купила уже.
— Показывай.
— Не покажу. Он с юбочкой. Я в нём как абажур, зато прилично.
Купальник, панама Сергею — он сопротивлялся, говорил, что панама для дачников, а потом примерил и не снял. Тапочки резиновые. Крем от загара, который она понюхала в магазине и застряла там на минуту, потому что он пах девяносто седьмым годом.
Про путёвку знал весь подъезд. Не потому что хвастались, а потому что Тамара Ефимовна с четвёртого этажа знала всё в принципе.
— Ниночка, а вы в санаторий или дикарями?
— В отель, Тамара Ефимовна.
— В отель, — уважительно повторяла соседка. — Мы вот с покойным Николаем всё собирались, собирались… Езжайте. И никого не слушайте.
Никого не слушать не получилось. В среду вечером позвонили в дверь.
Нина Павловна жарила кабачки и крикнула из кухни:
— Серёж, глянь, кого там принесло!
А в прихожей раздалось такое радостное, такое громкое, что даже кабачки, кажется, притихли:
— Серёга-а-а! Живой, чертяка!
Она вышла с лопаткой в руке.
В прихожей стоял мужчина её лет, в клетчатой рубашке навыпуск, с пакетом, из которого торчала бутылка и целлофановые розы. Лицо было знакомое, как бывает знакома фотография из старого альбома: вроде видела, а кто — не спрашивай.
— Нина! — обрадовался он и ей тоже. — Ты вообще не изменилась. Аркадий я. Аркаша. Кулешов, с автобазы.
— Помню, — сказала она не очень уверенно.
— Как не помнить, — он уже разувался, аккуратно ставя ботинки носками к двери, как свой. — Мы ж с Серёгой одиннадцать лет бок о бок. Он на восемьдесят второй, я на семьдесят четвёртой.
— Ты откуда взялся-то? — Сергей Викторович улыбался как-то криво, будто надел улыбку не с той стороны. — Ты ж уехал.
— Уехал, — согласился Аркадий. — Двадцать лет как уехал. А теперь приехал. Год назад мать схоронил, квартира на Полевой осталась. Сижу, кукую. Дай, думаю, зайду к Серёге. Мы ж не чужие.
Сели. Нина Павловна выставила кабачки, достала селёдку, нарезала хлеб. Гость ел с аппетитом, хвалил, спрашивал про дочь, узнал Лену на выпускной фотографии, ахнул. Про себя рассказывал охотно и туманно: то Тюмень, то под Краснодаром, то фуры, то торговал чем-то. Один раз обмолвился про суд, но тут же перевёл на анекдот про гаишника.
И всё было почти хорошо. Только Нина Павловна заметила, что муж не ест. Сидит, ковыряет вилкой и не ест.
Часов в десять Аркадий отодвинул тарелку и заговорил совсем другим голосом. Не злым — наоборот, ласковым, домашним.
— Серёг. Ну а по делу-то поговорим?
— По какому делу? — спросила Нина Павловна.
— Нин, ты только не волнуйся. И ты, Серёга, не волнуйся, я всё понимаю, годы прошли. Но я двадцать лет молчал. Я сейчас скажу — и мне полегчает.
Он достал телефон. Полистал. Повернул экраном к ней.
На экране была фотография бумажки. Обычной, в клеточку, из школьной тетради. И на бумажке — почерк. Кривоватые, наклонённые влево буквы, с дурацкой петелькой на «д», из-за которой Нина Павловна двадцать раз ему говорила: «Серёж, ты пишешь как курица, но с претензией».
«Я, Соколов Сергей Викторович, взял в долг у Кулешова А. Т. двести тысяч рублей…»
И дата. Четырнадцатое июня две тысячи пятого года.
У Нины Павловны в ушах стало тихо, как будто вату вставили.
Потому что четырнадцатое июня две тысячи пятого — это было за неделю до Лениной операции. Девочку возили в Москву. Деньги тогда были — двести тысяч, ровно. Откуда, она так и не узнала. Она спрашивала. Она кричала, плакала, собирала вещи к матери. А он сказал: «Занял. Отдам сам. Не лезь». И всё. Двадцать один год — и ни слова больше.
— Серёжа, — сказала она.
Муж сидел белый. Не бледный — белый, как та самая бумага.
— Нин. Я потом объясню.
— Что «потом»?
— Утром. Дай до утра.
— Да чего вы разволновались, — развёл руками Аркадий. — Я ж не с ножом пришёл. Двадцать лет ждал, могу ещё неделю подождать. Просто у меня сейчас туго: памятник матери надо, коммуналку по её квартире с двухтысячных не платили. А тут смотрю — люди на море собрались.
— Ты откуда про море знаешь? — быстро спросила Нина Павловна.
— Так весь двор гудит. Соседка ваша на лавочке всем рассказывает. Я и подумал: значит, у людей наладилось. Значит, можно и о старом вспомнить. Правда, Серёг? Ты ж мужик. Мужик за свои слова отвечает. Или тебе жена не разрешает?
Эту фразу он сказал уже в дверях. Громко, на весь подъезд. Так, что Тамара Ефимовна на четвёртом этаже наверняка отложила вязание.
Нина Павловна хотела ответить. У неё уже всё было готово — и про двадцать лет молчания, и про то, что бумажки нынче рисуют на любой вкус, и про мужиков, которые ходят по чужим квартирам с целлофановыми розами.
Она набрала воздуха и посмотрела на мужа.
Муж стоял, держась за косяк, и дышал ртом.
Она ничего не сказала.
Ночью они лежали в темноте, каждый на своей стороне.
— Было? — спросила она в потолок.
— Нин.
— Просто скажи: было или нет.
— Утром. Я тебе всё утром расскажу, честное слово. Там… там не только про деньги. Там я дурак был. Дай до утра.
— Дала уже двадцать один год, — сказала она. — Ладно. До утра.
Эту фразу она потом вспоминала чаще всего. «Ладно. До утра».
Утром было тихо.
Она поняла это раньше, чем открыла глаза. Не свистел чайник. Не бубнило радио — он всегда включал в семь, на одной и той же волне, где бодрый мужик рассказывал про пробки в городе, где и пробок-то толком нет. Не пахло кофе, который ему нельзя и который он всё равно варил себе полчашки, а она делала вид, что не замечает.
Он лежал в коридоре, между кухней и комнатой. Одна тапка на ноге, вторая отлетела к тумбочке.
Дальше всё разложилось по минутам: сто три, «женщина, он дышит?», «женщина, не кричите в трубку», лестница, носилки, которые не вписывались в поворот, соседи в халатах, Тамара Ефимовна, молча вынувшая у неё из рук паспорт мужа и полис, потому что сама Нина Павловна не могла вспомнить, где что лежит.
Инсульт.
— Обширный, — сказал врач, молодой, усталый, с ручкой за ухом. — Правая сторона. Речи пока нет. Прогнозы давать не буду, извините.
— А он меня слышит?
— Скорее всего, слышит.
— А сказать может?
— Пока нет.
Вот это «пока нет» поселилось у неё под рёбрами. Он слышит. Он всё понимает. Он лежит и не может выговорить ни слова. И она не может спросить. И единственный вопрос, который она задала ему за всю жизнь дважды, так и повис между ними.
Квартира стала огромной.
Нина Павловна ходила по ней, как ребёнок, которого забыли дома. Заводила будильник на два часа, потом вспоминала зачем и выключала. Достала таблетницу, разложила по ячейкам, посмотрела и убрала в шкаф. Через час достала обратно.
Лена рвалась приехать, но у Мишки началась ветрянка, потом у Кости горел квартальный отчёт, и вышло так, что первые пять дней Нина Павловна была одна.
Не совсем одна.
Аркадий позвонил на второй день.
— Нин, я всё знаю. Мне соседи сказали. Ты держись. Сейчас подъеду.
Приехал с пакетом: гречка, курица, творог, апельсины и почему-то стиральный порошок.
— Ешь давай, — командовал он на её же кухне. — Ты себя в зеркало видела? Свалишься — кто ему передачи носить будет?
Он возил её в больницу на своей «Гранте». Он выяснил, что в реанимацию пускают с двух до трёх, а не с трёх до четырёх, как ей сказали в справочной. Он раздобыл клеёнку и памперсы, когда мужа перевели в палату. Один раз сходил в аптеку и не взял денег, а когда она стала совать, отмахнулся так, что ей стало стыдно.
— Аркаш, — сказала она на четвёртый день. — Ты прости меня. Я тогда, в среду, про тебя плохо подумала.
— Да брось. Я сам виноват, попёрся со своей бумажкой. Как чувствовал, что не надо. Кто ж знал.
Она заплакала. Он налил ей чаю.
И вот тут, за чаем, всё и началось. Только она этого не поняла — как не понимаешь, что тебя уже несёт, пока ноги ещё чуть-чуть достают.
— Нин, я вот думаю. Реабилитация — деньги. Массажист на дом — деньги. Ходунки, кресло — деньги. Ты на что рассчитываешь?
— Пенсия. Отложено немножко.
— А путёвка ваша?
— Какая путёвка, — она даже не сразу поняла. — Забудь.
— Так а чего ей пропадать? Сдай. У меня знакомая в турфирме, Люся, она без потерь оформит. Обычно-то штраф дерут, а она по своим каналам вернёт почти всё. Тебе сейчас деньги нужны, а не море.
— Наверное, да, — Нина Павловна ссутулилась. — Наверное, надо.
— Давай документы, я завтра завезу.
— Я сама, Аркаш.
— Ты сама до больницы еле доползаешь. Ну что ты, ей-богу.
Она отдала. И путёвку, и, заодно, паспорт мужа — на два дня, потому что он сказал, что нужны копии, что у него в поликлинике знакомая заведующая и что он выбьет квоту на реабилитацию, «пока места есть, а места разбирают за неделю».
А через день он завёл разговор про нотариуса.
— Нин, ты пойми, я не давлю. Но пока Серёга в таком состоянии, ты же ничего не можешь. Ни в банк, ни в собес, ни справку взять. Тебе нужна доверенность.
— Так он же расписаться не может.
— Есть варианты. У меня человек знакомый, нотариус, на дом выезжает. Не бесплатно, конечно, но по-человечески. Оформим — и всё будет по-нормальному. Только тянуть нельзя. Тут как: сегодня можно, а завтра уже суд, опека, полгода беготни.
— А доверенность на кого?
Он посмотрел честными глазами.
— Ну а на кого, Нин? На тебя, конечно. И меня вторым впишем, чтобы я бегал вместо тебя. Ты ж не разорвёшься.
— Меня и дочь можно вписать.
— Дочь в другом городе, с ребёнком и работой. Ты на неё сейчас надеешься? — он усмехнулся и похлопал себя по нагрудному карману. — Нин. Я тебе не чужой. И вот эту бумажку я, между прочим, никуда не понёс. Мог бы давно в суд. А я тут, гречку тебе варю.
Вот здесь у неё внутри тихонько скрипнуло. Как половица.
В четверг приехала Лена. Обняла мать, минут пятнадцать проплакала ей в плечо, потом умылась, поставила чайник и стала прежней Ленкой — резкой, деловой, вся в отца.
— Так. Мам. Что за дядька?
— Аркадий. Отцовский товарищ с автобазы.
— Я его в подъезде встретила. Он мне сказал: «Ты, наверное, Леночка, я твоего папку на руках носил». Мам, он моего папку на руках не носил.
— Лен, ну он же по-доброму.
— Что за доверенность?
Нина Павловна рассказала. Про доверенность, про путёвку, про Люсю из турфирмы, про квоту, про паспорт. Рассказывала и слышала себя со стороны, и с каждой фразой затылку становилось всё горячее.
Лена молчала. Потом сказала одно слово:
— Мама.
— Что «мама»? Я тут одна была, между прочим.
— Знаю. Прости. Но ты нигде ничего не подписываешь. Вообще нигде.
— А расписка?
— А расписку пусть показывает.
Вечером поднялась Тамара Ефимовна — с блюдцем пирожков и с лицом человека, который зашёл не за этим.
— Ниночка, я не сплетничать. Я тридцать один год просидела в нотариальной конторе: сначала машинисткой, потом секретарём. Я чужие бумажки читала, как ты книжки. Ну-ка расскажи мне про эту доверенность.
Нина Павловна рассказала.
— Дурочка ты, — вздохнула соседка. — Нотариус к Серёже приедет и первым делом спросит у него самого, чего он хочет и кому доверяет. А Серёжа не скажет. Он и подписать не сможет — значит, нужен рукоприкладчик, посторонний человек, который распишется за него при нотариусе. Но рукоприкладчик — это только рука. Волю всё равно должен выразить Серёжа. Честный нотариус развернётся и уедет. А тот, кого твой Аркаша приведёт, не развернётся.
— И что тогда?
— А тогда, милая, только через суд. Признавать недееспособным, опеку оформлять, месяцы ходить. Никакого «в четверг к нотариусу» не бывает. Он тебя торопит — вот на это и смотри. И ещё, — Тамара Ефимовна отставила чашку. — Ты хоть поняла, какую доверенность он просит? С правом распоряжения. Это ключи от квартиры, только на бумаге.
— Он про квартиру не говорил.
— Он и не скажет. Дай-ка мне на его бумажку посмотреть.
— У него оригинал. Он мне только на телефоне показывал.
— На телефоне, — повторила соседка. — А ты вспомни, что там было. Паспортные данные были?
— Какие данные?
— Обыкновенные. Серия, номер, кем и когда выдан. В расписке всегда пишут, иначе она гроша не стоит. Вспомни: были?
Нина Павловна закрыла глаза. Синеватый свет, тетрадный листок в клеточку. Фамилия. Двести тысяч. Дата.
— Не было, — сказала она. — Тамара Ефимовна, не было!
— Ну вот, — соседка откусила пирожок. — Значит, теперь появятся.
— Почему появятся?
— Потому что жадный. Он у тебя зачем паспорт выпрашивал? Не для квоты, милая.
Звонила Аркадию Лена. Вежливо и очень спокойно:
— Аркадий Тимофеевич? Это Елена, дочь. Мы с мамой хотим решить вопрос без судов. Привезите, пожалуйста, оригинал расписки, мы посмотрим — и будем разговаривать о деньгах.
— Так а чего смотреть? — насторожился он.
— Двести тысяч — большие деньги. Мы должны увидеть своими глазами.
Он приехал в субботу. И расписку привёз.
Она легла на стол — настоящая, живая, тетрадный листок в клеточку, чуть желтоватый по краям. Тот самый почерк. Та самая петелька на «д».
И внизу, аккуратным столбиком, — паспорт. Серия, номер, кем выдан. И год: две тысячи восьмой.
В комнате стало очень тихо.
— Аркадий Тимофеевич, — сказала Тамара Ефимовна, надевая очки. — Объясните мне, старой женщине, одну вещь. Расписка у вас от четырнадцатого июня две тысячи пятого года.
— Ну.
— А паспорт, который тут указан, Сергею Викторовичу выдали в две тысячи восьмом, когда сорок пять исполнилось. Как же он в две тысячи пятом переписал данные из паспорта, которого ещё три года не существовало?
Аркадий засмеялся. Слишком быстро.
— Так я, может, потом дописал. Для порядка.
— Дописали, — кивнула соседка. — Тем же почерком, той же ручкой, тем же наклоном. Вы, Аркадий Тимофеевич, талант.
— А вы кто вообще такая?
— Соседка. С четвёртого этажа.
— Так и сидите на своём четвёртом этаже!
— Мама, — Лена положила телефон на стол экраном вверх. — Скажи, что ты видела у него в среду.
— Не было там паспортных данных, — тихо сказала Нина Павловна. — Я хорошо помню. Не было.
— Да померещилось тебе, ты ж вся на нервах!
— Мне много чего мерещится, — сказала она. — Но не это.
Аркадий встал и взял расписку со стола. Быстро, цап — как со стола в столовой берут последний кусок.
— Значит, так. Я к вам с открытой душой. Я вам гречку носил. Я тебя, Нина, в больницу возил и за бензин ни копейки не взял.
— Возьми, — Нина Павловна открыла кошелёк. — Сколько?
— Да засунь ты свои деньги!
— Тогда сядь и не ори, — сказала Лена.
И тут случилось то, чего никто не ждал.
Нина Павловна встала, вышла в коридор и набрала номер, который не набирала одиннадцать лет.
— Галина Викторовна? Это Нина. Соколова. Да. Нина.
Трубка молчала долго.
— Галь, — сказала Нина Павловна. — Серёжа в больнице. Инсульт. Я не за этим звоню, то есть и за этим тоже, но… Галь. Скажи мне одну вещь. В две тысячи пятом, когда Ленке операцию делали. Он у тебя деньги брал?
В трубке снова помолчали. Потом золовка ответила — сухо, зло, знакомым своим голосом, от которого Нина Павловна двадцать лет назад хлопала дверьми:
— Брал. Двести тысяч. Я на машину копила, шесть лет откладывала, на «десятку». Он пришёл ко мне ночью, стоял в подъезде и просил, чтобы я тебе не говорила. Потому что ты, дорогая моя, на всю кухню кричала: «У твоей Гальки я и копейки не возьму, лучше побираться пойду».
— Кричала, — сказала Нина Павловна.
— Ну вот. Он и не сказал. Отдавал три года, с шабашек, по пять-десять тысяч. Последнее принёс в две тысячи восьмом. Сел тогда у меня на кухне и говорит: «Галь, ты Нинке не проговорись. Она себе не простит».
Нина Павловна стояла в коридоре, между старой курткой мужа и своим пальто со светящимися локтями, и держалась за стену.
— Галь. А расписка была?
— Какая расписка между братом и сестрой? Мы что, чужие?
В комнате Аркадий Тимофеевич уже надевал ботинки.
— Мне идти надо. Дела.
— Аркадий Тимофеевич, — Тамара Ефимовна не встала, только повернула голову. — Так у нотариуса-то мы в понедельник во сколько? Вы ж доверенность оформлять хотели. Я как раз свободна, схожу с Ниночкой. Нотариус на Гагарина — это Ольга Степановна? Мы с ней двадцать лет в одном кабинете сидели. Я ей заодно и расписочку вашу покажу. Пусть посмотрит профессионально.
Он не ответил. Завязал шнурки, вышел на площадку и уже из-за двери сказал:
— Дуры вы все.
И побежал вниз. Не пошёл — побежал, через ступеньку, как будто ему пятьдесят лет назад.
Нина Павловна стояла у порога и слушала, как он скачет. Никакой экспертизы уже не требовалось.
Заявление писали в понедельник, в отделе полиции. Принимал молодой лейтенант, записывал медленно, переспрашивал по три раза, и Нина Павловна злилась, пока он не поднял голову:
— Кулешов Аркадий Тимофеевич?
— Он.
— Подождите.
Оказалось, на Кулешова уже лежало заявление. С Заречной, от женщины восьмидесяти одного года. Ей он две недели носил продукты, чинил кран и рассказывал, как её покойный муж когда-то занял у него на гараж. Клавдия Петровна отдала сто пятьдесят тысяч, сняла со вклада, а потом рассказала внучке.
— И ещё эпизод есть, в Заводском районе, — сказал лейтенант. — Схема одна и та же. Он к одиноким заходит. К тем, у кого беда.
— Он не к одиноким, — сказала Нина Павловна. — Он к тем, у кого счастье. Он нас нашёл, потому что мы на море собрались.
Дело вёл следователь, немолодая женщина по фамилии Дроздова, и звонила она всегда почему-то в половине девятого утра. Почерковедческая экспертиза шла два месяца. В заключении написали, что запись выполнена не Соколовым С. В., а другим лицом с подражанием почерку. При обыске у Кулешова нашли пачку старых путевых листов с автобазы и полторы школьные тетради, исписанные одной и той же фразой. Он тренировался. Аккуратно, строчка за строчкой, с петелькой на «д».
Дали два года условно с испытательным сроком три, потому что судимостей раньше не было и потому что часть денег Клавдии Петровне он к суду вернул. Остальное взыскали по иску. Квартиру на Полевой он продал ещё до приговора — соседи говорили, на адвоката. Так и вышло: приходил за чужим, а остался без своего.
На суд Нина Павловна не поехала. В тот день Сергея Викторовича переводили в отделение реабилитации, и это было важнее.
Путёвку она не сдала. Просто не успела — Аркадий, как выяснилось, никакой Люсе её не отвозил, документы всё это время лежали у него в бардачке, и вернулись они вместе с паспортом уже через следователя.
— Мам, сдавай, — говорила Лена. — Ну какое сейчас море.
— Не сдам.
— Мама.
— Не сдам. Пусть лежит. Пусть он знает, что она лежит.
Она носила её в больницу. Клала на тумбочку глянцевую бумажку с пальмой и говорила:
— Серёж, смотри. Двенадцать минут до моря. Я проверяла.
Он смотрел на неё левым глазом, который слушался. Правая сторона лица была чужая, съехавшая, и первое время Нина Павловна не могла на неё смотреть, а потом привыкла и научилась по этому лицу читать.
Заговорил он в конце ноября.
Она как раз раскладывала таблетки в новую таблетницу — не на семь ячеек, а на четырнадцать, потому что теперь их стало вдвое больше, — и услышала сзади:
— Ни… на.
Таблетница выпала. Розовые, белые, жёлтые покатились по всей палате.
— Что? Что ты сказал?
— Ни-на. Я… хо-чу… ска-зать.
— Не надо, — она села рядом и взяла его за руку, за ту, что работала. — Серёж. Не надо. Я Гале звонила.
Он закрыл глаза. По здоровой щеке поползло.
— Дурак ты, — сказала Нина Павловна, вытирая ему лицо салфеткой, а своё рукавом. — Двадцать один год молчал. Ты понимаешь, что я думала? Я думала, у тебя женщина была и ты у неё денег взял. Я двадцать один год с этим спала.
— Ду… рак, — согласился он.
— Дурак. И я дура. Кто меня тогда за язык тянул с этой Галькой.
Галина Викторовна приехала в декабре. Они с Ниной Павловной просидели на кухне четыре часа: сначала молчали, потом кричали, потом плакали, потом пили чай и перемывали кости Аркаше Кулешову. Заново мириться оказалось тяжелее, чем ссориться. Но за один стол всё-таки сели.
Море они увидели в июне.
Не в Геленджике — путёвку в итоге переиграли, добавили денег и взяли санаторий: с процедурами и с лифтом, потому что по лестнице он ещё не очень. Поехали втроём. Лена взяла отпуск за свой счёт и всю дорогу в поезде читала матери вслух правила посадки для маломобильных пассажиров, пока та не отобрала телефон.
До моря оказалось не двенадцать минут, а восемнадцать. Нина Павловна засекла.
Он шёл сам, с палкой, останавливаясь через каждые двадцать шагов. Она шла рядом и не поддерживала — он не разрешал. У самой воды он встал и сказал:
— Боль… шое.
— Большое, — согласилась она.
— Нин.
— Что?
— Мы… ни-ко-му… ни-че-го… не долж-ны.
Она хотела ответить что-нибудь хорошее, но вместо этого стояла босиком в мокром песке, в том самом купальнике с юбочкой, и плакала.
Потом вытерла лицо и посмотрела на телефон.
— Серёж. Два часа. Таблетки.
— Нин. Ну дай на море посмотреть.
— Посмотришь. Оно никуда не денется. Открывай рот.
