Дарья вышла из автобуса и шла домой с пакетом продуктов в руках. Шла не спеша, тяжеловато, возраст уже под шестьдесят.
— Дарья, — вдруг кто-то окликнул ее, она глянула в сторону и увидела Павла, соседа бывшего.
Раньше, когда она приехала из деревни в город и вышла за муж за Виктора, жили через стенку в одном двухквартирном, деревянном доме. Это потом уже разъехались в разные концы города, когда получили свои квартиры.
— Ой, Паша, это сколько же мы с тобой не виделись, — обрадовалась Дарья, подошла к скамейке и поставила пакет с продуктами.
— Привет, привет, а я думаю ты или не ты, но все-таки узнал, — улыбался Павел.
Дарья отметила про себя:
— Как-то неважно выглядит Паша, видимо жизнь помотала его…
Присели на скамейку.
— Как ты, Паша, как Вера? Все там же живете, как дочка с сыном?
Павел вздохнул.
— Сначала ты скажи, как у тебя жизнь?
— Да что у меня? У нас с Витей все хорошо, я вот на пенсии, а Витя работает на железной дороге, Олег наш сын — военный, так и служит, ты же знаешь, что выбрал он эту дорогу. Да нормально все, Паш…
Дарья говорила бодро, но сама внимательно вглядывалась в лицо Павла. Она помнила его другим: крепким, румяным, с громким, басовитым смехом, который сотрясал тонкие стены их старого деревянного дома. Теперь перед ней сидел сутулый, бледный мужчина с глубокими морщинами и каким-то потухшим, безучастным взглядом.
Павел слушал её кивая, и теребил край старой, выцветшей куртки.
— Ну а ты, Паш? — повторила Дарья, чувствуя неладное. — Как Вера-то? Я её помню, хохотушка такая…
Павел поднял на неё глаза. В них стояла такая глухая тоска, что Дарье стало не по себе.
— Веры нет, — тихо сказал он. – Шесть лет как, сердце. Скорая не успела.
Дарья охнула и прижала руку к груди.
— Господи, Паша… да как же так? Царствие Небесное… А она ведь моложе меня была…
— На четыре года, — машинально поправил Павел.
— Дочка в Питер уехала, замуж вышла. Звонит, редко, но приезжает. Сын здесь, в городе, но… — он махнул рукой. — У него своя жизнь. Мы с ним теперь словно чужие люди, как будто стену меж нами возвели.
Он замолчал, глядя куда-то в сторону проезжей части. Дарья растерянно молчала. Она вдруг остро почувствовала, как несправедливо устроена жизнь. Она и Витя, простые, работящие, растили Олега в любви, хоть и небогато жили. А Павел с Верой всегда казались им верхом благополучия: всегда нарядные, их дети ходили в дорогие кружки.
— А ты? — спросила она осторожно. — Ты-то как?
— Да что я… — Павел усмехнулся горько, беззвучно, он рассказал свою историю.
…Когда они жили в деревянном доме в соседях, было все хорошо. Даша с Верой дружили, а их мужья работали вместе. Помогали друг другу по-соседски, за детьми смотрели, если нужно было сбегать в магазин или еще куда. А потом и они пошли работать, когда дети уже учились в школе, детских садиков тогда было мало. Поэтому Вера и Даша сидели с детьми.
Шло время, дети повзрослели. Сын Даши и Виктора — Олег после школы поступил в военное училище и стал военным, женился, теперь навещает с семьей их. У Павла с Верой была старшая дочка Катя и сын Игорь. Катя вышла замуж, и уехала.
А вот у Игоря странно сложилась судьба. Женился он на Юле — девушка хорошая, добрая, нравилась его родителям, жили вместе. Юля умела вкусно готовить, была из деревни и рано приучилась управляться по хозяйству.
Через некоторое время у них родился сын Кирюшка, рады были все . И новоиспеченные бабушка с дедом и сами молодые, и соседи Дарья с Виктором. Потом Даша стала замечать, что Юля ходит грустная, замкнутая.
— Вера, что это с твоей невесткой, гуляет с Кирюшкой грустная, не улыбается.
— Ох, и не говори, Даш, Игорь мой стал совсем другим. Часто задерживается на работе, приходит пьяным, чувствую я, обманывает он жену. А Юлька чуть не плачет, переживает…
Дарья слушала Павла, и внутри у неё всё холодело. Она прекрасно помнила ту светлую, улыбчивую Юлю, которая весной всегда первой высаживала цветы у крыльца, а от её пирожков с капустой на всю улицу пахло так, что даже ее Вите нравилось
— А что рассказывать-то? – говорил Павел. — Жили они с Юлей хорошо. Ремонт сделали, Кирюшка рос, как на дрожжах. Вера с ума сходила от счастья, внука нянчила, ночами не спала, если он болел. А Игорь… Игорь, видишь ли, на повышение пошёл. Начальником цеха стал. И тут, как говорится, понеслось. Стал поздно приходить. Сначала в девять, потом в одиннадцать, потом под утро. Юля его ждала, ужин грела по три раза. А он приходил злой, уставший, от него перегаром несло, а на воротнике, то помада, то духи чужие.
— А она молчала? — тихо спросила Дарья, садясь напротив.
— Молчала, терпела Юлька. Она же из таких деревенских, как мы. Привыкла терпеть, привыкла, что мужик — голова, что надо семью сохранить. А Игорь наглел. Приходил и даже не извинялся. Мог наорать, что суп недосолен или рубашка не поглажена. Юля плакала в подушку, а Кирюшку на руки брала и во двор выходила, чтобы он криков не слышал. Вера моя, царствие ей небесное, пыталась с ним говорить, голос Павла дрогнул. Так он ей сказал: «Мать, не лезь, ты в своей молодости чёрт знает что творила, а теперь меня учишь». Она тогда в первый раз разревелась при мне. Говорит: «Паша, мы такого сына вырастили? Где совесть его?»
Дарья сокрушённо покачала головой.
— Дальше хуже, — продолжил Павел. — Он вообще перестал домой приходить. Говорил, на работе остаюсь, устал, выпьем с мужиками, а там и заночую. Юля за год осунулась, похудела, синяки под глазами, не скроешь.
— А ты не пробовал с ним по-мужски поговорить? — спросила Дарья. — Как отец?
— Пробовал, — Павел горько вздохнул. — Он мне прямо в глаза сказал: «Ты, отец, свой век прожил, теперь моя жизнь. Я сам решу, с кем мне быть. А Юлька… ну что Юлька? Скучная, домашняя… А там…» — Павел запнулся, подбирая слово. — «А там — жизнь!» Какая-то секретарша Валя. Разведённая, яркая, с ногтями красными и голосом таким… визгливым. Вера видела её как-то в машине у Игоря, когда он заезжал за документами. Даже здороваться с ней не стала, отвернулась. А та ей вслед засмеялась. Потом Игорь пришёл домой, собрал вещи в спортивную сумку. Кирюшка спал уже. Юля вышла на кухню, сонная, в халатике. Он ей и говорит:
— Я ухожу. Подаю на развод. Кирюшка остаётся с тобой, я буду платить алименты, но жить с тобой больше не могу.
Она заплакала. Стояла, как статуя, и молчала. Потом только спросила:
— За что, Игорь? Что я тебе сделала? А он ответил:
— Ты хорошая, Юля. Слишком хорошая. Но мне с тобой скучно.
И ушёл. Юля собрала вещи и уехала с сыном в деревню к матери. Вере очень жаль было ее, привыкла к ней, покладистая и добрая невестка. Игорь жил с Валей, она была единственной дочерью у родителей. Он скрыл, что женат. Но шила в мешке не утаить. Дошли слухи до родителей, что Игорь женат, и ребенок есть.
— Ты что же это утаил, что у тебя семья, — кричал будущий тесть Николай, — втерся в доверие к Вальке нашей, да и к нам тоже, а как же ты собирался жениться на дочери нашей, если ты еще не развелся. Я не потерплю обмана, чтобы духу твоего не было в нашем доме.
она слушала его и иногда качала головой
Дарья слушала Павла, и с каждой его фразой её лицо всё больше темнело. Она сидела напротив, сложив руки на коленях, и только иногда качала головой, будто стараясь прогнать страшную картину, которую он рисовал словами.
— Господи, Паша… — наконец выдохнула она. — Как же вы так? Как же вы допустили?
— А что я мог, — горько усмехнулся Павел. — Ему не прикажешь. Он уже взрослый, сам себе голова. Я и ругал его, и по-хорошему просил, а он как будто не слышал. Всё равно своё делал.
— А Юля? — спросила Дарья. — Ты хоть знаешь, как она там?
— Я часто вспоминаю Юлю, какая же была хорошая невестка. Наверное, она семейное счастье забрала с собой. Игорь сам виноват, сам испоганил свою жизнь, да и нашу с Верой. Ее теперь нет, а мне приходится так жить.
Павел замялся, провёл ладонью по седой щетине.
— Первое время Юлька звонила Вере. Рассказывала, как устроилась. Мать у неё в деревне, дом большой, хозяйство. Кирюшка в школу пошёл, говорит, нравится. Она на ферму устроилась, учёт вела. Слава богу, хоть не пропали. Но Вера… — он снова тяжело вздохнул, — Вера сильно тосковала. Она ведь к Юле, как к дочери привыкла. И к внуку.
— А Игорь? — спросила Дарья осторожно.
Сначала, когда отец Вали, Николай за шкирку вышвырнул, он прибежал к нам, пьяный, и давай орать, что любит Юльку, что жить без неё не может. Я ему тогда сказал:
— Поезжай в деревню, в ноги ей упади, если есть совесть.
Он поехал. Вернулся быстро тихий, злой. Оказалось, что Юля его даже на порог не пустила. Выходила мать её, сказала, что дочь не желает его видеть, и закрыла калитку. Я думал, хоть одумается. А он через неделю нашел какую-то, даже не помню имени, и снова за своё. Пил, гулял, работу бросал. Так и покатилась его жизнь под откос. А Вера… она всё это видела, всё на себя принимала. «Я, говорила, — плохая мать, не воспитала сына». И слёзы, слёзы… Она и болеть-то стала из-за этого. Сначала давление, потом сердце, потом уж и ноги отказывали, а потом… ушла…
Дарья молчала, глядя в его сгорбленную спину. Она знала эту боль, она видела её в глазах многих людей в их городке, и всегда, когда такое случалось, не находила слов. Можно было сказать «всё наладится», но что наладится, если сын уже чужой, жена умерла, а в доме пустота.
— Паш, — тихо позвала она. — Ты говорил, что дочка зовёт тебя к себе. Почему ты не едешь?
Павел поднял на неё грустное лицо, и в глазах его был страх не внешний, а глубокий, внутренний.
— А Игорь? — прошептал он. — Он же без меня пропадёт. Я хоть вижу, как он в свою комнату входит, слышу, как он кашляет по ночам. Я знаю, что он иногда не ест, если я не сварю. Я ведь его отец, Даша. Как я могу уехать, зная, что он один останется, без меня, без матери?
— Так он же мужчина взрослый, — с горечью сказала Дарья. — Он сам свой выбор сделал, ты же не можешь его оправдывать всю жизнь! У тебя тоже она одна. Сердце, давление, ты говоришь. Устал ты, Паша, и болит у тебя душа, а ты себя не жалеешь.
Павел горько покачал головой.
— Я давно понял, что у меня только две дороги: или жить с этим грузом, или умереть. Но я боюсь умирать. Боюсь, что встречу Веру, а она спросит: «Сын-то наш как?» И что я ей скажу? Что я его бросил? Она не простит меня. Она любила его до последнего, как бы плохо он ни поступал. Я остался, чтобы хоть как-то эту любовь хранить.
— Я тебе вот что скажу, Паша. Ты знаешь, мы с Витей прожили много лет. И у нас тоже было трудности Олег военный, мы его редко видим, но он вырос человеком. Потому что мы всегда были рядом, но мы никогда не оправдывали его ошибки. И он научился нести свой крест сам, — она помолчала. — Ты свой крест нести умеешь, Паша, но ты крест Игоря на себя взял. Но его ноша, это его ноша. И он не научится нести её, пока ты не перестанешь тащить её за него.
в его походке показалась какая-то новая твердость
Павел молча смотрел на неё, и в глазах его, казалось, мелькнула мысль, новая и чужая, которую он боялся принять.
— Как же я перестану, Даш? — тихо спросил он. — Он же мой сын.
— Ты можешь уехать к дочке. А ему оставить дверь открытой, — сказала Дарья мягко. — Если он захочет, он сам дойдёт до тебя. Но не в этом доме, где каждая стена напоминает ему о его позоре, а в новом месте. Ты готов жить для него, а он не готов. Может, пришло время жить для себя?
Павел долго молчал. Потом медленно поднялся.
— Спасибо тебе, Дарья, — сказал он. — Ты всегда умела говорить то, что нужно. Как бы я хотел, чтобы мы с Верой жили рядом с вами, как тогда, в деревянном доме. Может, всё было бы иначе.
— Может, и так, — ответила Дарья. — Но время назад не повернёшь. Есть только то, что сейчас. И ты сам решаешь, как с ним быть.
— Я подумаю над твоими словами, Даша. Правда подумаю. До свидания.
Он шёл медленно, сгорбившись, но в его походке, казалось, появилась какая-то новая твёрдость. Или ей только казалось.
