— Уходи. Я сказала — уходи.
Нина стояла в дверях, держась за косяк. Валерий мял в руках шапку — ту самую, серую, в клетку, которую она купила ему на день рождения три года назад. Значит, не выбросил.
— Нин, подожди. Дай хоть сказать.
— Год молчал. Теперь говорить захотел?
— Нина…
— Ты знаешь, что я делала год назад? Вот в этот день? — Она не отступила от двери. — Я подписывала бумаги. Ты сидел напротив и смотрел в стол. Даже не в глаза — в стол. Мне нотариус сочувствовал больше, чем ты.
Валерий переступил с ноги на ногу.
— Пустишь?
— Зачем?
— Нужно поговорить.
— Ничего тебе здесь не нужно. — Нина скрестила руки. — У тебя Светочка есть. Иди к своей Светочке.
Он опустил голову.
— Со Светой всё.
Тишина в подъезде была такая, что слышно, как за стеной соседка переключает каналы.
— Вот как. — Нина смотрела на него без всякого выражения. — Значит, со Светой всё. И ты сразу сюда. Удобно устроился, Валера.
— Нина, я не за этим.
— А за чем? За вещами? Вещи ты забрал. За кошкой? Кошка умерла в феврале. Ты не знал — ты не звонил.
Валерий поднял глаза.
— Мурка умерла?
— В феврале. Я сказала. — Нина отвернулась к тёмному коридору. — Одна умерла. Я была на работе. Пришла — лежит у батареи. Ты уже три месяца как ушёл к своей, дети в другом городе, кошка умерла. Вот так и живу.
Он сделал шаг вперёд.
— Нина, пусти, холодно ведь.
— Мне тоже холодно было. Целый год.
Но всё-таки отступила. Он вошёл, снял ботинки, поставил к стене — аккуратно, как всегда ставил. Нина смотрела на его руки. Руки не изменились. Та же манера — носок к носку, пятка к пятке.
— Чай будешь? — спросила она, сама не зная зачем.
— Буду.
На кухне ничего не изменилось. Тот же жёлтый абажур, тот же скол на плитке у плиты — Валерий сам сколол, уронил кастрюлю лет пять назад. Нина поставила чайник, не оборачиваясь.
— Как ты?
— Как видишь.
— Похудела.
— Это не твоё дело.
— Нин…
— Валера, не надо. Ты сюда зачем пришёл, говори. Без предисловий. Я не девочка, потерплю.
Он сел на свой стул — на тот, что всегда был его. Нина заметила. Не сказала.
— Мне поговорить надо. По-человечески.
— Мы год как чужие люди. — Она достала кружки — две, машинально, сразу две. — Что значит по-человечески?
— Значит без скандала.
— Скандала не будет. Я устала скандалить. Устала вообще.
Чайник закипел. Нина разлила кипяток, поставила кружку перед ним. Он обхватил её ладонями — точно так, как всегда делал. Нина отвернулась к окну.
За окном февральский вечер — нет, уже март, но не отличишь. Фонарь, лужа, кто-то тащит пакеты из магазина.
— Ты сейчас одна? — спросил Валерий.
— Одна.
— Я имею в виду…
— Я поняла что ты имеешь в виду. Одна. Можешь радоваться.
— Я не радуюсь.
— Тогда зачем спросил?
Он не ответил. Нина слушала, как он прихлёбывает чай. Звук этот она знала наизусть — двадцать три года слышала каждое утро. Думала, что забыла. Не забыла.
— Скажи, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. — Ты всё-таки скажи зачем пришёл. Потому что если просто так — лучше уходи. У меня завтра работа, и нервов лишних нет.
Валерий поставил кружку.
— Квартира, — сказал он.
Нина повернулась.
— Что — квартира?
Нина смотрела на него так, как смотрят на человека, который только что сказал что-то на незнакомом языке. Спокойно. Почти вежливо.
— Мне нужна моя доля. — Валерий не отвёл взгляд. — Я имею в виду — официально оформить. У нотариуса мы не разделили, просто так договорились, что ты остаёшься. Но юридически я совладелец.
— Понятно.
— Нин, это не…
— Я сказала — понятно. — Она взяла свою кружку, сделала глоток. — Значит, Светочкины деньги кончились быстрее, чем ты рассчитывал.
— При чём здесь Света.
— Ни при чём. Я так, к слову.
Он поднялся, прошёлся по кухне. Нина следила взглядом.
— Мне сейчас тяжело. Финансово. Я не хочу отсудить у тебя квартиру, я хочу поговорить. По-нормальному. Может, ты выкупишь мою долю. Или ещё как-то решим.
— Выкуплю. — Нина поставила кружку. — На какие деньги, интересно? На мою зарплату? Ты знаешь, сколько я получаю.
— Знаю.
— Ну и?
— Ну и поэтому пришёл поговорить, а не с бумагами через суд.
Нина посмотрела на него долго. Он не отводил глаза — и это было хуже всего. Когда врал раньше — всегда смотрел в сторону. Значит, сейчас не врёт. Значит, действительно припёрло.
— Где ты сейчас живёшь?
Пауза.
— У матери.
У матери. Нина почти засмеялась — удержалась.
— У Антонины Павловны. Значит, вернулся к маме. Светочка не приютила?
— Нина, хватит.
— Не хватит. — Она встала. — Ты год назад ушёл к женщине на двенадцать лет моложе, бросил двадцать три года, бросил меня, бросил кошку — она, между прочим, без тебя скучала, вот это была настоящая преданность. А теперь сидишь на моей кухне и говоришь про долю. И хочешь, чтобы я молчала?
Валерий молчал.
— Иди домой, Валера. К Антонине Павловне. Она тебя любит — всегда любила больше, чем меня.
Он взял шапку со стола.
И тут в кармане его куртки зазвонил телефон.
Валерий достал телефон, взглянул на экран — и Нина увидела, как у него чуть изменилось лицо. Совсем чуть-чуть. Она за двадцать три года научилась читать эти миллиметры.
— Возьми, — сказала она. — Не стесняйся.
— Это не важно.
— Возьми, говорю.
Он сбросил звонок. Убрал телефон.
— Это Света, — сказал он, не дожидаясь вопроса.
— Я догадалась.
— Она звонит иногда.
— Иногда. — Нина собрала кружки, понесла к раковине. — Значит, не совсем всё. Значит, иногда всё-таки есть.
— Нина, это не то, что ты думаешь.
— Валера. — Она открыла кран, стала мыть кружки. — Я уже год ничего не думаю. У меня закончились мысли про тебя и про Свету. Я думаю про работу, про Сашку — он звонит раз в неделю, слава богу хоть он, — про то, что в ванной надо менять смеситель. Вот об этом думаю.
— Смеситель течёт?
— Капает. Уже три месяца.
— Я мог бы…
— Не надо.
— Нин, я за полчаса.
— Не надо, я сказала. — Нина вытерла кружки, поставила на полку. — Позову соседа. Гена из тридцать второй, он чинит.
Валерий почему-то нахмурился.
— Какой Гена?
— Сосед. Гена. Из тридцать второй. — Нина повернулась. — А что?
— Ничего.
— Вот именно — ничего. Не твоё дело, Валера.
Он снова сел. Нина смотрела на него и понимала, что надо было выгнать сразу, на пороге, не пускать на кухню, не ставить чайник, не доставать вторую кружку — машинально, как будто ничего не изменилось, как будто он просто задержался на работе.
— Там у матери плохо, — сказал он вдруг.
Нина подождала.
— Она приболела. Сердце. Я приехал — думал на неделю, уже полтора месяца.
— Антонина Павловна заболела?
— Да.
Нина помолчала. Антонина Павловна была та ещё штучка — за двадцать три года они друг друга не полюбили, это мягко говоря. Но всё равно.
— Серьёзно?
— Говорят, обойдётся. Но возраст, и давление скачет.
— Понятно.
— Она тебе привет передаёт, кстати.
Нина посмотрела на него. Он не улыбался.
— Привет. Надо же. — Нина отошла к окну. — Двадцать три года она меня не замечала, а теперь приветы.
— Она изменилась.
— Все изменились. — За окном кто-то захлопнул машину, пикнула сигнализация. — Валера, я тебя вот о чём спрошу. Только честно. Ты сейчас сюда из-за квартиры пришёл — или нет?
Долгая пауза.
— Не только.
— Вот как.
— Нина…
— Не надо. — Она подняла руку. — Не надо вот этого. Я не хочу слышать. Поздно.
Телефон в его кармане снова завибрировал. Молча. Он не достал.
Нина смотрела на его куртку — на карман, где вибрировало, — и думала о том, что двадцать три года — это очень много. И что год — это тоже очень много. И что смеситель в ванной капает уже три месяца, и она каждое утро слышит эту каплю, и привыкла, и не замечает, и это, наверное, про что-то говорит.
— Ладно, — сказала она. — Оставайся. Поговорим.
Они сидели на кухне уже второй час.
На столе появилась тарелка с остатками вчерашнего пирога — Нина достала не потому что хотела угостить, просто руки сами открыли холодильник. Валерий съел кусок, не спрашивая. Как всегда.
— Расскажи про Сашку, — попросил он.
— Сашка работает. Женится, говорит, летом. Девочка хорошая, я видела на фото.
— Ты с ней говорила?
— По видеосвязи. Два раза. Людочка зовут, из Екатеринбурга.
— Женится, — повторил Валерий. Помолчал. — А меня не позовёт, наверное.
— Это у него спроси.
— Он трубку не берёт.
— Значит, пока не готов. — Нина убрала тарелку. — Подожди. Он отойдёт.
— Думаешь?
— Он твой сын, Валера. Обидится и отойдёт. Я мать, я знаю.
Валерий смотрел на скатерть — ту самую, клетчатую, с пятном от кофе в углу, которое не отстиралось ещё в позапрошлом году.
— Я скучал, — сказал он.
Нина не ответила.
— По кухне этой. По абажуру. По тому, как ты утром ходишь — сначала чайник, потом форточка, потом… — он остановился.
— Потом таблетка от давления, — закончила Нина. — Да, теперь каждое утро. С прошлого лета. Ты не знал — ты не звонил.
Он поднял глаза.
— У тебя давление?
— Бывает. Ничего страшного.
— Нина, почему ты не…
— Кому звонить, Валера? — Она спросила просто, без злости — и это было хуже, чем со злостью. — Детям не хочу — они далеко, зачем пугать. Подругам — Тамара своих внуков нянчит, Рите самой несладко. Кошки нет. Тебя нет. Вот и звонить некому. Выпила таблетку, полежала, встала, пошла на работу.
Валерий встал так резко, что стул скрипнул.
— Нина…
— Сядь.
— Нина, я…
— Сядь, я сказала.
Он сел.
За окном начался дождь — мелкий, мартовский, противный. Нина слушала, как он стучит по карнизу. Этот звук она тоже знала наизусть.
— Я не за квартирой пришёл, — сказал Валерий.
— Я поняла.
— Нет, ты не поняла. — Он говорил медленно, как будто выбирал каждое слово с осторожностью. — Я со Светой расстался не потому что деньги кончились. Я расстался, потому что… — Он замолчал. Потёр висок. — Понимаешь, там всё было как игра. Красиво, легко, весело. А потом она заболела — ерунда, грипп обычный, температура — и я понял, что не хочу ей чай нести. Не хочу и не пойду. Вот сижу и понимаю, что не пойду. Чужой человек.
Нина смотрела на дождь.
— А я двадцать три года тебе носила.
— Носила.
— И когда у тебя спина была, и когда после той командировки с температурой сорок, и когда Сашка маленький был и вы оба болели одновременно — я между вашими комнатами ходила как челнок. Помнишь?
— Помню.
— Не показалось тебе тогда, что я чужой человек?
— Нет.
— Вот именно.
Дождь усилился. В ванной тихо капало — кап, кап, — Нина слышала даже отсюда.
— Я хочу вернуться, — сказал Валерий.
Вот оно.
Нина не повернулась. Смотрела в окно — фонарь, дождь, мокрый асфальт.
— Нет, — сказала она.
— Нина…
— Нет, Валера. — Она повернулась. — Ты знаешь, что самое странное? Полгода назад я бы, может, и сказала да. Полгода назад я ещё ждала. Ложилась спать и думала — вдруг позвонит. Глупо, правда? Взрослая женщина, пятьдесят четыре года, ждёт как девчонка.
— Нина, я не знал.
— Конечно не знал — ты не звонил. — Она встала, подошла к окну вплотную. — А потом перестала ждать. Не знаю когда точно. Может, когда Мурку хоронила — в смысле, на помойку несла, завёрнутую в его старый свитер, который ты забыть умудрился. Может, тогда.
Валерий молчал.
— Вы друг другу подходили, — сказал он наконец. — Ты и Мурка. Обе упрямые.
— Обе брошенные, — поправила Нина.
Он встал, подошёл к ней. Встал рядом — смотреть в окно.
— Я дурак, — сказал он.
— Да.
— Я всё испортил.
— Да.
— И что теперь?
Нина долго молчала. Дождь стучал. Капало в ванной. Фонарь качался за стеклом.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Честно — не знаю, Валера. Но назад — нет. Вот это точно.
Валерий стоял у двери долго. Шапку мял в руках — опять. Нина смотрела на него из коридора.
— Смеситель я пришлю Гену починить, — сказал он вдруг.
— Какого Гена?
— Своего. С работы. Он сантехник, нормальный мужик. Бесплатно.
— Не надо.
— Нина, просто смеситель. Не я же.
Она помолчала.
— Ладно. Смеситель пусть починит.
Он кивнул. Надел ботинки — носок к носку, пятка к пятке. Нина смотрела.
— Сашке я сам напишу, — сказал Валерий. — Не звонком — напишу. Пусть читает, когда захочет.
— Это правильно.
— На свадьбу, если позовёт… приду. Если не позовёт — не обижусь.
— Он позовёт, — сказала Нина. — Дай время.
Валерий взялся за ручку двери.
— Квартира, — начал он.
— Квартира никуда не денется. — Нина скрестила руки. — Поговорим. По-человечески, как ты хотел. Только не сегодня.
— Хорошо.
Он открыл дверь. В подъезде пахло сыростью и чьим-то супом с лестничного пролёта.
— Нина.
— Что.
— Ты хорошо выглядишь. Я не сказал сразу.
— Ты сказал, что я похудела.
— Это одно и то же.
Нина почти улыбнулась. Почти.
— Иди, Валера.
Он вышел. Дверь закрылась — тихо, без хлопка. Нина постояла в коридоре, потом пошла на кухню.
Его кружка стояла у раковины. Нина взяла её, подержала в руках. Поставила обратно.
Из ванной капало.
Кап.
Кап.
Она зашла в ванную, открыла кран на полную — заглушить. Постояла, слушая воду. Потом достала телефон и написала Сашке — просто так, без повода: Сынок, как ты там. Позвони когда сможешь. Я нормально.
Отправила. Убрала телефон.
Вернулась на кухню, посмотрела на жёлтый абажур, на скол у плиты, на скатерть с пятном в углу.
Поставила чайник.
Одну кружку.
