Марина зашла в квартиру с пакетом из «Пятёрочки» и первое, что увидела, — две большие коробки у двери. На одной маркером «ПАПИНО». На другой «КУХНЯ». Из кухни голос Алёны — по телефону, громко, в голос:
— Да маминым сервизом, каким же ещё. Нет, я сама не потащу, я беременная, грузчиков попросила, завтра в десять приедут.
Марина стояла с пакетом. Молоко, хлеб, сырки «Александров». Сергей их любил. Взяла два, по привычке — хотя Сергея не было уже сорок три дня, считала.
— Алён, — позвала.
Тишина секунды на три. Алёна что-то прошептала в трубку и вышла. В свитере Сергея — в том сером, с косами по рукавам, который Марина ему на шестидесятилетие вязала. Серёжина смерть, а она его свитер на чужой спине видит.
— Теть Марин. Я же говорила — папино к себе в Тюмень заберу. И мамино кое-что.
— Вчера ты говорила — часы и инструменты.
— Ну и про сервиз. Он же бабушкин был ещё.
Марина посмотрела на коробку «КУХНЯ». Сервиз «Мадонна». Двадцать четыре предмета, немецкий, восемьдесят девятого года. Валентине, первой жене Сергея, родители подарили на свадьбу. Марина десять лет из него ни разу не ела. Стоял на верхней полке в серванте. Раз в полгода Марина его мыла, по одной чашке, и ставила обратно.
— Забирай. Твоё право.
Алёна кивнула, улыбнулась — короткой, без глаз, улыбкой — и ушла обратно к телефону. За спиной у неё всё ещё висел свитер.
***
Сергей умер шестнадцатого февраля. В шесть утра встал, как обычно, пошёл бриться. Марина услышала — в ванной что-то грохнуло, как будто табуретку уронили. Побежала. «Скорая» приехала минут через двадцать. Сказали: обширный, сразу, не мучился.
А дальше всё так и завертелось. Десять лет брака. Познакомились, когда Марине было сорок два, Алёне пятнадцать. Валентина умерла от онкологии за полтора года до этого. Марина тогда в поликлинике сидела в регистратуре, Сергей привёл дочь к неврологу — школа, головные боли, вот это вот всё. Слово за слово. Чай в ординаторской. Потом кофе в «Капризе» через дорогу. Потом остальное.
Алёна её не приняла с первого дня. Ну и ладно, Марина понимала — девочка только что мать похоронила, куда тут мачеху. Терпела. По субботам возила Алёну на плавание в «Олимпию», потому что Сергей работал, — Алёна молчала в машине все сорок минут, отворачивалась к стеклу. На выпускной Марина ей шила платье у своей портнихи — голубое, с поясом. Алёна платье надела. А через год Сергей нашёл в альбоме фотки с выпускного: Марина с них была аккуратно срезана. Ножницами, по контуру.
Сергей тогда долго смотрел. Потом сказал:
— Да дура молодая, не обращай внимания.
Марина не обратила. Сказал же — не обращай.
***
— Тёть Марин, а где папин военный билет?
Алёна в дверях спальни. В руках — красная папка. Из серванта, с нижней полки. Ключ от серванта Марина держала в шкатулке в комоде.
— Ты открыла сервант?
— Ну а как? Вы же сказали — папино забирай. Я забираю.
— Я сказала — часы и инструменты.
— А документы тоже папины.
Марина подошла. Взяла папку. Тяжёлая. Сергей в ней держал всё, что у человека бывает: паспорт, СНИЛС, военник, трудовую бумажную (он старой закалки был), свидетельства о браках — с Валентиной и с Мариной, о смерти Валентины, техпаспорт на «Ниву», какие-то грамоты с завода, справки от кардиолога за последний год.
— Документы я сама разберу.
— А я имею право посмотреть. Я дочь.
Стояли в коридоре. Марина, вообще-то, даже верхний свет не включила — зашла же на минуту, думала. И вот они стояли в полутьме, и Алёна тянула папку, а Марина за другой край держала. Как дети игрушку не поделили.
Марина отпустила.
Алёна папку прижала к груди. И тут Марина вдруг заметила — прижала к тому месту, где под свитером Сергея должен был быть живот. А живота-то и не видно.
— Алён. Ты правда беременная?
— Чего?
— Живот покажи.
— Тёть Марин, вы серьёзно?
— Абсолютно.
Алёна дёрнула плечом, но свитер задрала. Под свитером футболка. Под футболкой живот — маленький, как мячик, сантиметров пятнадцать в диаметре. Есть живот.
— Шестнадцать недель, — буркнула Алёна. — Хотите справку?
Марина кивнула. Не потому что хотела — потому что уже неудобно было отыграть назад.
Алёна вернулась со сложенной бумажкой. Женская консультация в Тюмени, двадцатое марта. Срок шестнадцать недель. Ковтун Алёна Сергеевна, двадцать пять лет. Марина прочитала, отдала.
— Извини.
— Извиняю, — сказала Алёна. И улыбка опять — короткая, без глаз.
***
Ночью Марина не спала. Лежала на своей стороне кровати. Серёжина сторона пустая, сорок три дня как пустая, а она к середине до сих пор не могла переползти — как будто там граница нарисована.
Думала про сервант.
Встала в три. Пошла босиком, свет не включала — в коридоре из-под двери гостевой горела полоска, Алёна тоже не спала, телефон, видимо, листала. На кухне, в шкафчике под мойкой, у Марины лежала её старая клеёнчатая сумка, с которой она двадцать лет в поликлинику ходила. Сумку она достала, заглянула.
В сумке лежала одна бумажка. Сложенная вчетверо. Марина туда её в феврале сунула — когда из морга приехала и разбирала стол мужа. Сунула и забыла. Точнее — не забыла, а не хотела помнить.
Черновик.
От руки, синей пастой, на листе А4. В правом верхнем углу — кольцо от чашки, круглое, коричневое. Сергей писал её за столом, наверное, одновременно чай пил.
«Я, Ковтун Сергей Николаевич, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю принадлежащую мне трёхкомнатную квартиру в Перми на улице Льва Толстого дочери и жене в равных долях».
Последние слова зачёркнуты. Сверху другой пастой, чуть мельче — «дочери». Зачёркнуто. Сверху — «жене». Зачёркнуто.
Внизу листа, почти у края, последняя строчка, совсем мелко: «Марине. Всю квартиру — Марине. Алёне — дача и машина».
Подписи нет. Даты нет. К нотариусу Сергей не пошёл — то ли не успел, то ли передумал. Через месяц его не стало.
Марина этот листок не показывала. Не суду, не нотариусу — никому. Во-первых, бумажка без подписи — не документ, тут и юриста не надо. Во-вторых, через неделю после похорон ей позвонила нотариус и сообщила весёленькое: две трети квартиры Алёне принадлежат уже пять лет. По дарственной. Сергей пять лет назад, не сказав Марине ни слова, переписал на дочь.
Квартира, кстати, была его добрачная — Сергею родители на свадьбу с Валентиной купили, ещё в девяностых. Так что никакого согласия супруги для дарственной не требовалось. По закону он имел полное право. Даже жену не спрашивать.
Пять лет. Марина в ней жила, шторы подбирала, плитку в ванной меняла с ним вместе, в отпуск с ним на юг летала — а две трети уже были Алёнины.
Марина сидела на кухне в три ночи, смотрела на чашку Сергея (синяя, с отколотой ручкой, он её всё не выкидывал), и ей было даже не больно. Так, пусто. Как будто вынули что-то — и лампочку оставили гореть над пустой тумбочкой.
***
— Тёть Марин, нам надо поговорить.
Воскресенье, часа три. Алёна поставила на стол чайник, две чашки, из своего пакета достала пачку «Юбилейного». Мариного «Юбилейного» — из Марининого шкафчика, Марина его себе к чаю брала.
— Слушаю.
— Я не просто так приехала. Мне наследство оформлять.
— У тебя две трети уже есть. По дарственной.
— Да. Но папина треть по закону тоже моя. Я дочь единственная. Вы же понимаете.
Марина положила ладони на стол. Стол был липкий, она вчера не вытирала.
— По закону супруга наследует наравне с детьми. Половина его трети моя.
Алёна чай отпила. Ставя чашку, стукнула ею, чуть не расплескала.
— Тёть Марин, я с юристом советовалась. Вы имеете право, да. Ну давайте по-человечески. Я беременная, мне рожать, ребёнку надо. А вы одна, пенсия, зарплата, куда вам.
— Алён.
— Подождите, я не всё. Я предлагаю так. Вы от доли отказываетесь в мою пользу. А я вам разрешаю пожить. До лета. Ну, до осени. Потом вы себе что-нибудь снимете, однушку, и нормально.
Марина молчала.
Алёна, не дождавшись, — прямо и выдала:
— Тёть Марин, вы же не родная. Папа бы сам так решил. Его кровь — моя и моего ребёнка. Вы на готовое пришли, десять лет пожили, хватит уже.
Ну всё, подумала Марина. Ну теперь можно.
Она посмотрела на Алёну. Волосы в хвост, такой же, как в пятнадцать лет был. Свитер. Серый. С косами.
— Сними свитер.
— Что?
— Свитер. Папин. Я вязала.
— Тёть Марин, вы совсем?
— Сними.
Алёна дёрнула свитер через голову, в локтях застряла, высвободилась. Швырнула на спинку стула. Осталась в футболке, живот мячиком. Руки на груди скрестила — замёрзла сразу.
— Довольны?
— Теперь слушай, — сказала Марина. Не громко. — Я знаю про дарственную. Я знаю, что папа тебе две трети переписал пять лет назад. И я знаю, как это было. Тебе тогда двадцать стукнуло. Ты к нам на новый год приехала и отцу под коньяк сообщила — беременна, парень из Тюмени, имени не называла, бросил тебя. Ты помнишь это?
Алёна молчала.
— Отец мне потом рассказывал, на кухне сидел, пил. Он тебе триста тысяч дал на врачей. А через неделю — к нотариусу сбегал, две трети на тебя оформил. Сказал — пусть у внука будет, где жить. Я ему: Серёж, а ты с ней говорил, точно она рожает? Он на меня как рявкнет. И я отстала.
Алёна смотрела в чашку.
— Беременности не было, — сказала Марина. — Ни тогда. Ни через месяц. В феврале ты отцу позвонила и сказала — «не получилось, ребят, сорвалось». Он две недели не просыхал. Я его с пола поднимала. Триста тысяч — это ладно. Но он же не просто деньги отдал, он в тебя поверил. А ты ему — «сорвалось».
— Это моё дело было.
— Это его дело было. И моё, потому что я с ним жила. Ну хорошо. Ты его обманула — он тебе две трети переписал. А теперь ты приехала за остальным.
***
— Алёна, я тебе сейчас кое-что покажу.
Марина встала, ушла в спальню. Вернулась с той самой клеёнчатой сумкой. Положила на стол листок.
Алёна читала долго. Слишком долго для одной страницы — глаза туда-сюда, туда-сюда.
— Это не документ, — сказала наконец.
— Знаю.
— Это не считается.
— Знаю.
— И зачем вы мне это?
Марина села. Чашку свою взяла. Чай уже совсем не горячий, еле тёплый.
— Чтобы ты знала. Что он мне хотел оставить. В январе. За месяц до смерти. Он тебе две трети пять лет назад — под твою выдумку. А когда понял, что помирает, — а он понимал, Алён, у него давление скакало, он на приёме был, ему прямым текстом сказали, — он сел и начал писать. Три раза переписал. На мне остановился. К нотариусу не дошёл. Но это он так решил.
Алёна провела пальцем по листку. По зачёркнутому.
— И что вы от меня хотите?
— Ничего. Я свою долю оформляю по закону. Шестая часть. Я её продам. Тебе продам, чтобы тебе не мучиться — но по рыночной. Без родственных скидок.
— У меня нет таких денег.
— Ну значит, возьми кредит. Или к матери в Тюмень — в Тюмени квадратный метр дешевле. Рожай там.
— Вы же сами — «по-человечески».
— По-человечески — это в двадцать лет не врать отцу про беременность, чтобы квартиру выбить. А раз ты тогда не по-человечески, так я сейчас — по закону.
Алёна встала. Свитер со спинки взяла, но не надела. Просто в руке держала, как тряпку.
— Я завтра уеду.
— Хорошо.
— Сервиз заберу.
— Забирай. Он не мой.
Алёна пошла в гостевую. В коридоре, не доходя, остановилась, обернулась:
— А вы папу не любили.
— Любила, — сказала Марина. — Поэтому сейчас так и делаю.
***
Алёна уехала утром в понедельник. Такси до вокзала. Два чемодана, коробка с сервизом, пакет с часами отца и с инструментами. Марина помогла вынести коробку до лифта — Алёна беременная всё-таки. Военный билет отца отдала. Грамоты с завода — тоже. «Ниву» Сергей сам ещё зимой продал, денег нет, прав у Алёны нет, и слава Богу.
Марина закрыла за ней дверь. Постояла. Послушала, как лифт тронулся.
Пошла на кухню. Чайник поставила. Села за стол.
На столе лежала забытая Алёной бумажка из консультации. Марина её взяла. Шестнадцать недель. Срок родов — сентябрь. Ковтун Алёна Сергеевна.
Всё-таки был ребёнок. Всё-таки внук Сергея — в сентябре.
И у этого внука Марина сейчас забирала шестую часть квартиры. По закону, по справедливости. У беременной падчерицы, которую Марина десять лет возила на плавание. У ребёнка, который ни в чём не виноват — он же ещё даже не родился.
Марина посидела. Подумала, что надо бы не забирать. Отказаться. Позвонить нотариусу и сказать: не надо мне ничего, пусть забирает, пусть живёт.
А потом вспомнила фотки с выпускного. Со срезанной ножницами Мариной.
И больше ничего решать не стала.
Достала черновик мужа. Разорвала пополам. Ещё пополам. Ещё. Кусочки сложила в пепельницу, которая у Сергея на подоконнике всегда стояла, — он за год до смерти бросил, а пепельницу не выбросил, «пусть стоит». Зажгла спичку.
Бумажка горела быстро. Секунд десять. Пепел — чёрный, как перья.
Марина высыпала пепел в мусорное ведро. Пепельницу сполоснула под краном. Поставила обратно на подоконник.
Взяла телефон. Нотариусу позвонила.
— Здравствуйте, Ковтун Марина Владимировна беспокоит. Я по наследству — свою долю оформляю. Шестая часть. Когда приходить с документами?
Записала на четверг.
Положила трубку. Чай налила, уже в который раз с утра. Пачку «Юбилейного» открыла — Алёна три штуки съела, осталось семь.
Отломила половину печенья. В рот положила.
В серванте на верхней полке было пусто — «Мадонна» уехала. На полке от сервиза остался след: прямоугольник чуть светлее, чем вокруг. Пыль за десять лет вокруг легла, а под сервизом не легла.
Марина встала, намочила тряпку, протёрла полку. Прямоугольника не стало — теперь вся полка одинаковая, серая.
Тряпку бросила в раковину. Сервант закрыла на ключ. Ключ положила в шкатулку.
