— Катюш, ну ты же понимаешь, у Лары трое, ипотека горит, а у нас с тобой подушка есть. Я верну в течение года.
Игорь говорил это, не отрываясь от телефона, стоя у холодильника в одних трусах. Катя держала в руке открытое банковское приложение. На вкладе, который крёстная подарила ей на тридцатилетие — два миллиона восемьсот, — теперь висело двенадцать тысяч рублей. У отца три дня назад был инсульт. Воронеж, городская, очередь на операцию — до конца месяца.
— Игорь.
— А?
— Там было два восемьсот.
— Ну да. Я по доверенности. Ты же сама подписывала, когда мы ремонт затевали, помнишь?
Помнила. Доверенность тогда оформляли «на всякий случай, чтобы не дёргать тебя по мелочи». Мелочь оказалась трёхкомнатной квартирой Лары в Реутове.
Катя села на табурет. Подумала про отца — что теперь делать с операцией. Потом почему-то про то, что у неё в холодильнике стоит маринад на завтрашние шашлыки — двенадцать человек, как обычно.
— Кать, ну ты чего. Не реви. Сестра же. Родная кровь — это святое.
Она не ревела. Она просто сидела.
— А папа?
— А что папа? Папа в больнице, его там лечат. Это же государство, это бесплатно. Не паникуй раньше времени.
Игорь наконец оторвался от телефона, посмотрел на неё с тем выражением, с каким смотрят на ребёнка, который требует купить ему игрушку прямо сейчас. Подошёл, чмокнул в макушку.
— Всё, я в душ. И не делай лицо. Завтра Жуковка, не порть всем настроение.
В Жуковку она поехала. Утром, на полтора часа раньше графика, потому что свекровь просила привезти редьку с рынка — «нормальную, не из этих ваших Пятёрочек». Шестилетняя Соня осталась со своей бабушкой, с Катиной мамой, которая теперь моталась между Воронежем и Москвой и держалась, как умела.
Катя открыла калитку своим ключом — у неё был свой ключ к свекрови, она же удобная, всегда первая, всегда с пакетами. Из кухни шёл запах кофе и слышались голоса. Свекровь и Лара.
— …дотерпеть до юбилея, Ларочка. Юбилей же на ней. Восемьдесят человек, «Турандот», цветы, рассадка — она всё это вытащит. А потом Игорь с ней сядет и решит.
— Мам, ну сколько можно решать. Он уже год решает.
— Ну а куда он денется. Она удобная, в голове борщи и Сонька. Главное — дотерпеть до второго числа.
Лара засмеялась.
— Дура дурой, конечно. Я бы давно почуяла. А эта улыбается и оливье строгает.
Катя стояла в прихожей, держа в руке пакет с редькой. Редька была хорошая, с рынка, как просили. Она поставила пакет на тумбочку, аккуратно, чтобы не зашуршал, и вышла. Калитку закрыла так же тихо, как открывала.
В электричке до Москвы она смотрела в окно и считала. Не деньги — годы. Восемь лет. Восемь лет редьки с рынка, оливье на двенадцать персон, поездок в санаторий со свёкром-диабетиком, на которого нельзя оставить Сонечку, потому что «дед нервничает». Восемь лет «ты у нас семейная, ты у нас опора».
Вечером Игорь пришёл с работы уставший. Катя поставила перед ним тарелку.
— Прости меня за утро. Я переволновалась. Конечно, помоги Ларе. Главное — семья.
Игорь поднял на неё глаза, удивился, потом расслабился.
— Вот, умница. Я же говорю — ты у меня золото.
— Я завтра поеду в «Турандот», доутрясу рассадку. Восемьдесят человек — это серьёзно.
— Ты у меня лучшая.
Он обнял её за плечи, не вставая со стула. От него пахло его одеколоном — тем, который она ему дарила на прошлый день рождения, потому что Лара сказала, что Игорю нужен «солидный».
Две недели Катя жила в режиме, который сама про себя назвала «вторая смена». С утра до обеда — юбилей: ресторан, флорист, торт двухметровый в виде шахматной доски (свёкор любил шахматы, точнее, любил, чтобы про него знали, что он любит шахматы), список приглашённых, рассадка, отдельный стол для внуков Лары. После обеда — её собственная жизнь, про которую никто из них не знал.
Кольцо Bvlgari, подаренное на пятилетие свадьбы — то самое, про которое Лара однажды сказала «ну, Игорёш, не мог попроще выбрать», — ушло в ломбард на Сухаревке за восемьсот двадцать. Платная клиника в Воронеже взяла отца на следующий день, операцию назначили через четыре. Однушку в Кузьминках Катя сняла через знакомую риелторшу, наличными, без оформления через Игоря. Сонин садик — на потом, сначала отвезти к маме.
Маме сказала так:
— Мам, я ухожу от Игоря. Соня поживёт у тебя месяц, потом я её заберу.
Мама помолчала в трубке. Потом сказала:
— Я давно ждала, когда ты это скажешь.
Катя положила трубку и впервые за две недели заплакала. Минут десять, у окна, без звука. Потом высморкалась, налила воды и пошла дописывать список цветов для президиума.
Юбилей был в субботу, второго числа. Катя приехала в «Турандот» к десяти утра, проверила зал, расставила карточки, обняла администратора — милая девушка, всю неделю на связи. В одиннадцать сказала, что отъедет за букетом для свекрови, который «должен быть от семьи, как сюрприз». В одиннадцать пятнадцать она вышла из ресторана с одной сумкой.
В сумке было: документы, ноутбук, фотография Сони с прошлого лета, зубная щётка и зарядка. Всё остальное у неё уже было в Кузьминках.
Дома, в их с Игорем квартире на Шаболовке, она оставила на тумбочке в прихожей записку. Один листок, аккуратным почерком, без помарок:
«Игорь. Инсульт у папы был три недели назад. Соня со мной. Считай это разводом. Ключи на крючке».
Телефон она выключила в метро, на «Октябрьской».
Что было в «Турандоте» вечером, Катя узнала потом, через администратора Веронику, с которой они за две недели почти подружились. Свекровь не смогла вспомнить, кто за каким столом сидит — Катя ведь увезла с собой одну из распечаток, а вторая лежала у флориста, флорист уехал. Свёкор обиделся, что холодец подали не тот — Катя всегда заказывала в одном месте, в этот раз не успела, взяли в ресторанном. Торт пришлось доплачивать — Катя оставила за него аванс, остальное должна была довезти Лара, Лара не довезла, потому что «ты же сказала, всё на Кате». Двухметровая шахматная доска стояла у входа, неоплаченная, кондитер не отдавал.
Лара орала на Игоря в гардеробной. Вероника слышала через стенку.
— Ты же говорил, она никуда не денется! Ты говорил, она удобная!
Игорь звонил Кате с одиннадцати вечера до трёх ночи. Сорок два пропущенных. Потом писал. Сначала «ты где», потом «не глупи», потом «я всё верну, всё до копейки», потом — уже под утро — «Катя я прошу».
Она прочитала всё в понедельник в поезде Москва — Воронеж. Отвечать не стала.
Игорь нашёл её через четыре дня, в больничном коридоре на втором этаже воронежской платной клиники. Видимо, кто-то из её знакомых проговорился, или он догадался сам — он же директор по развитию, у него развитая логика. Катя сидела на жёлтом диванчике рядом с палатой отца и читала книжку — Водолазкина, «Лавр», вторая попытка, никак не шла.
Игорь подошёл, сел рядом. От него пахло дорогой.
— Кать.
Она подняла глаза. Он постарел за четыре дня лет на пять — небритый, в той же рубашке, в которой был на юбилее, под глазами тени.
— Кать, я всё верну. Я уже договорился с банком, через неделю будет вся сумма. И за кольцо отдам, я знаю про ломбард. Прости меня, я был дурак.
Катя закрыла книжку, заложив пальцем страницу.
— Дело не в деньгах, Игорь.
— А в чём?
— Твоя мама три недели знала, что у моего папы инсульт. Лара знала. Ты знал. Никто из вас не спросил, как он. Ни разу.
Игорь открыл рот, потом закрыл.
— А я три недели знала, что вы называете меня дурой. И улыбалась. И возила редьку с рынка. И заказывала шахматный торт.
— Кать, мама не со зла. Она просто…
— Игорь. Иди.
Он сидел ещё минуту. Потом встал, потоптался, как будто хотел что-то добавить, но не нашёл что. Ушёл по коридору к лифту. У лифта обернулся — Катя уже снова открыла книжку.
Отец поправлялся медленно. Речь возвращалась по слову в неделю. Правая рука работала плохо. Врач сказал — год реабилитации, может, два. Мама перевезла Соню в Воронеж, сняли квартиру побольше, втроём с бабушкой стало нормально. Катя устроилась в местное издательство корректором — платили мало, но брали без опыта, у неё был филфак за плечами, давно, ещё до Игоря.
Деньги Игорь вернул через шесть недель — все два миллиона восемьсот, переводом, без слов. Катя положила их на отдельный счёт и не трогала. На развод подала по почте, через юриста, без встреч. Игорь не оспаривал ничего, даже Соню — раз в месяц приезжал, забирал на выходные, привозил подарки, потом перестал привозить — Соня сама сказала, что не надо.
Свекровь, по рассказам той же Вероники, которая, оказывается, была дальней племянницей флориста и знала весь круг, юбилей пережила тяжело. Свёкор после инсульта Катиного отца сам слёг через полгода — диабет дал осложнения, без Кати некому стало следить за сахаром так дотошно. Лара ипотеку не потянула, пришлось продавать со скидкой и закрывать долг банку. Игорь съехал к матери.
Катя про всё это слушала вполуха. Воронеж зимой серый, в больничном дворе всегда грязь, у отца хорошие дни и плохие. В хорошие он узнаёт её и называет «Катюшка» — он один её так звал, никто больше. В плохие смотрит мимо.
В пятницу вечером Катя возвращалась из издательства с пачкой вёрстки под мышкой. У подъезда стояла Соня с бабушкой, ждали — собирались в магазин за хлебом. Соня подбежала, обняла за ногу, спросила, что они будут на ужин.
Катя достала ключ, открыла подъездную дверь и пропустила дочку вперёд.
