В тот день Анна пекла пироги с капустой. Печь уже остывала, на окне стояли два противня — румяные, пышные, один к одному. Она вытирала руки полотенцем и смотрела в окно. Там, на лавочке у палисадника, сидели Виктор и Галина.
Её муж и её младшая сестра.
Они разговаривали. Вернее — Виктор что-то рассказывал, наклоняясь к Галине близко-близко, почти касаясь губами её волос. А Галина смеялась. Так, как смеются не при муже сестры. Так, как смеются женщине, которой что-то обещают.
Анна смотрела на них через запотевшее стекло и чувствовала, как внутри что-то обрывается.
Галина вернулась в деревню месяц назад. Ушла от мужа — городского, непутёвого, который пил и не работал. Приехала к матери — отдышаться, прийти в себя, решить, как жить дальше. Анна тогда обрадовалась. Сестра! Родная кровь! Они не виделись почти два года — только созванивались по праздникам. Анна и Виктор жили в своём доме, через три улицы от матери. Дети — Лёшка и Таня — души не чаяли в тётке. Виктор сначала держался настороженно, потом оттаял. Шутил: «Повезло мне — одна жена красавица, а тут и вторая на подходе».
Тогда это казалось шуткой.
А в тот день, глядя на них через запотевшее стекло, Анна всё поняла. Поняла без слов, без признаний, без улик. По тому, как Виктор коснулся Галининого плеча. По тому, как Галина не отдёрнулась.
Она не кричала.
Поставила противень на стол. Сняла фартук. Вышла на крыльцо.
— Галя, — сказала она спокойно, — зайди в дом.
Галина обернулась. Улыбка сползла с лица. Она увидела глаза сестры.
— Аня, я…
— Зайди.
В доме Анна закрыла дверь. Встала спиной к печке. Посмотрела на сестру.
— Ты с моим мужем спишь?
Галина побледнела. Потом покраснела. Потом снова побледнела. И молчала. А молчание было страшнее любого признания.
— Когда? — спросила Анна.
Галина опустила голову.
— Три недели назад. Он пришёл к маме, меня проводить. Мы выпили чаю. Разговорились. А потом…
— Что — потом?
— Аня, я не знаю, как это вышло. Я не хотела. Он сказал, что между вами давно всё кончено. Что вы живёте как чужие. Что ты его не понимаешь…
— И ты поверила?
Тишина.
— Поверила, — прошептала Галина.
Анна села на табурет. В висках стучало. Пироги остывали на окне. В другой комнате играли дети — они ничего не слышали.
— Уезжай, — сказала Анна. — Сегодня же.
— Аня, прости меня. Я…
— Уезжай. К матери больше не приходи. Меня для тебя нет. Ты мне не сестра.
— Аня!
— Вон.
Галина вышла, шатаясь. Анна осталась сидеть. Потом встала, взяла противень с пирогами и один за другим выбросила их в помойное ведро. Пироги были хорошие. Она пекла их для всей семьи — для мужа, для детей, для матери, для сестры.
Семья кончилась в тот день.
Назавтра Галина уехала в город.
Виктор остался. Анна не выгнала его — из-за детей. Лёшке было десять, Тане — семь. Они любили отца. И Анна не могла лишить их семьи, как когда-то её саму лишили отца — он умер, когда ей было двенадцать. Она знала, что такое расти без отца. Не хотела того же своим детям.
Но с Виктором она больше не разговаривала. Почти.
«Суп на плите. Хлеб на столе. Детям завтра к врачу». Вот и все разговоры за пятнадцать лет.
Виктор пытался говорить. Просил прощения. Клялся, что всё было ошибкой. Анна слушала его молча, с каменным лицом. И ничего не отвечала. Потому что ответить — значило бы простить. А простить она не могла.
Мать, Екатерина Сергеевна, узнала обо всём последней. Галина ей не сказала — просто собрала вещи и уехала. Анна сказала коротко: «Галя с моим мужем спуталась. Я с ней больше не общаюсь. Тебя прошу — мне о ней не говори».
И Екатерина Сергеевна замолчала.
С тех пор в её доме было две темы, на которые нельзя говорить: Галина и Виктор. С Анной она говорила только об Ане. С Галиной, когда та звонила из города, — только о Гале. Она жила между двух дочерей, как между двух огней. И каждая из них ждала, что мать примет её сторону.
А мать не принимала ничьей. Любила обеих. Мучилась за обеих. И старела быстро, сгорая от тоски.
Галина жила в столице одна. Устроилась в магазин — сначала продавцом, потом товароведом. Сняла квартиру на окраине — маленькую, но светлую. Детей у неё так и не появилось. Мужчины были — за пятнадцать лет трое, — но ни с кем не сложилось. Она и сама понимала: что-то в ней сломалось тогда, в деревне. Что-то, что не давало довериться. Не давало полюбить.
Она звонила матери каждую неделю. Спрашивала: «Как там Аня?» И мать отвечала уклончиво: «Работает. Дети выросли. Лёшка женился в том году, Таня в городе, на парикмахера учится». И ни слова о том, счастлива ли Анна. Потому что мать знала: нет, не счастлива. Но говорить об этом Галине не могла.
Галина пыталась написать сестре. Один раз — в первый год. Длинное письмо, на пяти страницах, с мольбами о прощении. Анна не ответила. Ещё через пять лет Галина отправила посылку — платок пуховый, тёплый, как Анна любила. Анна не распечатала, бросила в комод. Галине не ответила. И Галина сдалась.
Пятнадцать лет. Пять тысяч четыреста семьдесят дней. Если считать — то это целая жизнь. Лёшка вырос, стал механиком. Таня выучилась, работает в салоне. У Анны появились внуки — двое, мальчик и девочка. Галина видела их только на фотографиях, которые мать тайком передавала.
А Екатерина Сергеевна старела.
Сначала просто уставала больше обычного. Потом начались боли. Потом врачи сказали то, что говорят всегда, когда уже ничего нельзя сделать: «Мы сделаем всё возможное». Что означало: ничего сделать нельзя.
Анна забрала мать к себе. Ухаживала за ней полгода. Кормила с ложки. Мыла. Меняла бельё. Сидела ночами, когда мать не могла уснуть от боли. И всё это время молчала о Галине. А мать молчала тоже. Но однажды, за неделю до смерти, она взяла Анну за руку и сказала:
— Дочка, позови Галю.
Анна сжалась.
— Мама…
— Позови. Я хочу вас вместе увидеть. Хоть раз. Перед смертью.
Анна вышла из комнаты. Долго стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. Потом взяла телефон и набрала номер, который удалила пятнадцать лет назад. Но пальцы помнили его наизусть.
— Галя, — сказала она. — Мама умирает. Приезжай.
Галина приехала на следующий день. Вошла в дом — и две сестры встретились в дверях. Анна — постаревшая, с седыми прядями, с морщинами у глаз. Галина — тоже постаревшая, осунувшаяся, с тёмными кругами. Они посмотрели друг на друга. И ничего не сказали. Просто разошлись в разные стороны.
Екатерина Сергеевна умерла через пять дней — тихо, во сне. До последнего часа она держала за руки Анну и Галину. И ушла с улыбкой. Как будто только и ждала, чтобы дочери оказались рядом.
Похороны были скромные. Деревенское кладбище на холме, старая липа у ограды, свежая могила.
Народу пришло много — Екатерину Сергеевну в деревне любили. Стояли с цветами, с венками, говорили хорошие слова. Анна принимала соболезнования механически, как заведённая. Галина стояла чуть поодаль. На неё косились — кто с любопытством, кто с осуждением. Но никто ничего не говорил.
Виктор тоже был. Стоял в стороне, мял в руках шапку. Постарел сильно, сгорбился. С Галиной они за пятнадцать лет не общались ни разу. И сейчас только встретились взглядами — и тут же отвели глаза.
Когда всё закончилось и люди стали расходиться, Анна осталась одна у могилы. Стояла, смотрела на свежий холм. Ветер трепал край платка. Солнце садилось за реку.
И тут она почувствовала: кто-то встал рядом.
Галина. Молча. Без слов.
Они стояли вдвоём над могилой матери. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет они не стояли рядом. Пятнадцать лет жили так, будто другой сестры не существует. И вот — вдвоём. У материнской могилы.
Анна молчала. Галина молчала. Ветер шумел в старой липе.
А потом рука Галины — сама, без спросу — нашла руку Анны. Пальцы сплелись. Холодные, чужие, забывшие, что такое — держать сестру за руку.
Анна вздрогнула. Но руку не отдёрнула.
И так они стояли — две немолодые уже женщины, потерявшие пятнадцать лет. Стояли и молчали. Потому что слов было слишком много. И ни одно из них сейчас не годилось.
Мать не дожила до этого дня.
Но, может быть, — кто знает — она видела их оттуда, из-под старой липы, с холма над рекой. Видела и улыбалась.
Потом, через час, они сидели в доме Анны.
Галина смотрела на фотографии на стене. Вот Лёшка в школе. Вот Таня с букетом. Вот внуки — мальчик и девочка. Незнакомые, родные.
— Как ты живёшь? — спросила Галина.
— Так и живу, — ответила Анна. — Работаю. Внуков нянчу.
— Ты с ним…
— Живу. Но не вместе. В разных комнатах. Дети выросли — теперь можно.
Галина опустила глаза.
— Аня, я знаю, что нет мне прощения. Но я хочу, чтобы ты знала. Я ни одного дня не была счастлива. Ни одного. Эти пятнадцать лет — как наказание. Я матери звонила каждую неделю и спрашивала про тебя. Она говорила — ты работаешь, дети выросли. И всё. А я хотела услышать: «Приезжай, Аня тебя простила». Но так и не услышала.
Анна долго молчала. Потом подошла к комоду. Достала старую коробку. Открыла. Там лежал пуховый платок. Нераспечатанный. Обёрнутый в ту же бумагу, что и десять лет назад.
— Я не выбросила, — сказала Анна. — Рука не поднялась.
Галина заплакала. Анна смотрела на неё и тоже плакала — скупо, по-деревенски, утирая слёзы краем платка.
— Ты матери хоть спасибо скажи, — сказала Анна. — Если бы не она — мы бы так и не встретились.
— Я каждый день ей спасибо говорю, — ответила Галина. — Мысленно.
Анна развернула платок. Накинула на плечи. Он был мягкий, тёплый, как мамины руки.
— Хороший платок, — сказала она. — Спасибо.
И впервые за пятнадцать лет Галина улыбнулась.
