Оля резала лук, и нож стучал по доске ровно, как метроном. Из комнаты работал телевизор, оттуда же — голос Тамары Петровны:
— Оль. Оль! Ты опять лук крупно режешь. Серёжа крупный не любит.
Серёжа любил любой. Оля знала это семнадцать лет.
— Хорошо, Тамара Петровна. Мельче.
— И сковородку другую возьми. Эту я под рыбу держу.
Оля взяла другую сковородку. Под лук. Под рыбу — та, что справа. Ещё была под блины и под оладьи, отдельно, и попробуй перепутай.
На стене тикали часы с кукушкой. Тамара Петровна привезла их из старой квартиры, повесила сама, на свой гвоздь. Кукушка выскакивала каждый час и каждые полчаса, и Оля за три года научилась не вздрагивать.
Три года они жили вместе. С тех пор как у свекрови заболели ноги и Серёжа сказал: мам, переезжай к нам, чего ты одна. Мам переехала. В большую комнату. Оля с Серёжей — в маленькую.
— Оль, — снова из комнаты. — А Серёжа когда придёт? Я ему борща хотела. Ты же борщ не умеешь как я.
— В семь, наверное.
— Ты позвони, узнай. А то стынет.
Оля не позвонила. Дорезала лук. Кукушка выскочила, прокуковала шесть раз и спряталась.
Это была не ссора. Это был просто вторник.
Оле сорок шесть. В браке семнадцать лет. Работала бухгалтером в управляющей компании, недалеко, две остановки на автобусе. Тамара Петровна считала, что бухгалтер — это «бумажки перекладывать», и говорила об этом регулярно, по-доброму, между делом. «Ты ж не работаешь толком, Оль, сиди дома, чего тебе». Оля сидела на работе с девяти до шести и потом дома до полуночи — стирка, ужин, посуда, таблетки свекрови по часам, давление измерить, чай в постель.
Серёже она говорила. Сначала.
— Серёж, она опять весь день меня дёргает. Я устала.
— Оль, ну она старая. Характер такой. Потерпи.
— Я три года терплю.
— Это моя мать. Что ты хочешь, чтоб я её на улицу выгнал?
Этого Оля не хотела. Она хотела, чтоб её услышали. Но это было, видимо, слишком.
И ещё одно Серёжа говорил часто:
— Ты преувеличиваешь, Оль. Она ж по-доброму.
И Оля научилась. Молчать — это тоже работа. Так мама говорила. Мама умерла четыре года назад, в Твери, и Оля до сих пор иногда тянулась к телефону вечером — позвонить. Мама всю жизнь терпела отца, который пил, и говорила: «Бабья доля — терпеть, Олюшка. Перетерпишь — переживёшь». Оля перетерпливала. И переживала.
Но в тот год случилось хорошее.
Оля давно мечтала съездить в Карелию. Не за границу, не на море — туда, на север, к воде и камням. Она копила втихаря, отдельно, на карту, про которую не знала ни свекровь, ни Серёжа. По чуть-чуть. С премий, с подработок — она вела учёт для маленькой пекарни по выходным, Светлана Аркадьевна, главбух на пенсии, подкидывала ей клиентов.
К весне накопила. Купила два билета на «Ласточку» до Петрозаводска и обратно, забронировала турбазу на Онежском — деревянный домик у самой воды, шесть дней. Себе и Серёже. Двадцать второе июня — отъезд. Она показала Серёже билеты на телефоне, и он, к её удивлению, обрадовался.
— О, здорово. Я ж там не был никогда. Поедем.
Оля смотрела на даты в телефоне и чувствовала что-то забытое. Не радость даже. Что-то вроде права. Будто у неё есть шесть дней, которые принадлежат только ей.
А потом узнала Тамара Петровна.
Это было на даче. У Серёжиной сестры, Лены, в Раменском, на дне рождения зятя. Собрались все — Лена, муж её, соседи по участку, тётя Галя со своими тремя внуками. Стол на улице, под яблоней. Шашлык, салаты, Оля привезла свой пирог с капустой.
Тамара Петровна сидела во главе, как всегда. Услышала про Карелию от Серёжи — он за столом, довольный, сказал кому-то: вот, мол, в отпуск едем, на север.
И стало тихо. Не сразу. Сначала Тамара Петровна положила вилку. Потом сложила руки на груди, на старой кофте, и стиснула пальцами рукав.
— Это куда вы едете?
— Мам, в Карелию. В июне. Оля путёвку взяла.
— Вдвоём?
— Ну да.
Тамара Петровна обвела стол глазами. Медленно. Чтоб все смотрели.
— Значит, мать одну бросаете. На две недели.
— На шесть дней, Тамара Петровна, — тихо сказала Оля.
— Шесть, две — какая разница. Я после инсульта. У меня давление. А вы — в Карелию. — Она усмехнулась, в стол. — Вот оно как. Я ей и дом, и сына, и квартиру, можно сказать. А она меня одну помирать оставляет.
— Мам, ну что ты, — Лена попыталась.
— А ничего. — Тамара Петровна повернулась к гостям, голос пошёл вверх, на публику. — Я ж говорила. Я Серёже говорила, когда он её приводил. Что не пара. Холодная она. Своего ничего — ни кола ни двора, в нашу квартиру пришла, на готовое, а гонору… В Карелию ей. А мать — старуху — в угол.
Кто-то из соседей кашлянул. Тётя Галя стала очень внимательно резать арбуз. Внуки притихли. Лена смотрела в тарелку.
И вот эта пауза. Когда десять человек за столом отвели глаза. Когда никто не сказал — Тамара Петровна, ну хватит. Даже Серёжа. Серёжа сидел и ковырял шашлык, и Оля поняла — он не вступится. Никогда не вступится.
Она встала. Тихо. Сказала Лене:
— Спасибо. Пирог оставьте, разделите. Я домой.
И пошла к калитке. Сзади донеслось — «вот видите, вот характер», и Серёжино «Оль, ну ты куда», вполсилы, для вида. Она не обернулась. Дошла до остановки. Села в автобус. Не плакала. Это у неё семейное.
Дома было пусто и тихо. Кукушка прокуковала восемь. Оля села на кухне, налила себе чаю и долго сидела, грея ладони о кружку. Внутри было ровно. Слишком ровно.
«Своего ничего». Карта с накопленным была своя. Билеты были свои. Шесть дней — её.
А шести дней уже не было.
Узнала через неделю. Случайно.
За три дня до отъезда Оля решила свериться — время «Ласточки», вагон, всё ли. Открыла почту РЖД. А там — письмо. «Возврат билетов оформлен». Два билета. Деньги вернулись на карту. На её карту, ту самую, отдельную.
Оля сидела и смотрела на экран. Возврат оформлен одиннадцатого июня. В 14:40. Она в это время была на работе.
Карта была у неё. Телефон был у неё. Но логин и пароль от личного кабинета РЖД она когда-то записала. В блокнотик. В тот, что лежал в комоде, в большой комнате. В комнате Тамары Петровны.
И турбаза. Оля позвонила на турбазу.
— Здравствуйте, у меня бронь на двадцать второе, домик у воды, фамилия…
— А вы отменяли, — сказал женский голос. — Звонили нам, женщина пожилая, сказала — у вас несчастье в семье, поездка отменяется. Мы домик уже передали.
— Когда звонили?
— Да на той неделе. В среду.
В среду Оля была на работе. Тамара Петровна — дома.
Оля положила телефон на стол. Руки были ровные. Странно даже.
Она знала. Не «подозревала», не «думала, что может быть». Знала. Кукушка на стене выскочила и прокуковала семь раз, и впервые за три года Оле захотелось снять эти часы со стены и убрать в шкаф. Чтоб не тикали над её жизнью.
Серёжа пришёл в восьмом часу. Оля ждала на кухне.
— Серёж. Кто-то сдал наши билеты. И отменил турбазу.
— Как сдал? — Он удивился искренне. Он не знал. — Кто?
— Твоя мама.
— Да ты что, Оль. Зачем ей?
— Затем что она не хотела, чтоб мы ехали. Логин от РЖД лежал у неё в комнате. Звонок на турбазу был в среду, днём, когда дома только она.
Серёжа замолчал. Потом крикнул в комнату:
— Мам! Мам, поди сюда.
Тамара Петровна вышла. Медленно, держась за стену.
— Чего кричишь.
— Мам. Ты билеты сдавала?
И вот тут она схватилась за грудь.
— Ой. Ой, сердце. Серёжа, плохо мне. Давление. Где капли мои, корвалол, ой…
Села на табурет, прижала руку к кофте, застонала. Серёжа кинулся за каплями. Оля стояла и смотрела.
— Тамара Петровна. Я не спросила, как вы себя чувствуете. Я спросила, сдавали ли вы билеты.
— Серёжа… слышишь, как она со мной… мать твою чуть до инфаркта… ой…
Серёжа накапал корвалол в стакан, дал. Тамара Петровна выпила, поморщилась. И через минуту — Оля засекла, минуты не прошло — выпрямилась. Дыхание ровное. Голос твёрдый.
— Сдала. Да. И правильно сделала. Нечего деньги на ветер. Мать одну бросать — это совесть надо иметь.
Вот так. Минуту назад умирала. Сердце — выключатель. Внимание получила — выздоровела.
— Сергей, — Оля повернулась к мужу. — Твоя мать без моего ведома влезла в мою почту, сдала мои билеты, купленные на мои деньги, и отменила мою бронь. Что ты на это скажешь.
Серёжа стоял между ними. Посмотрел на мать — та снова за грудь взялась, для верности. Посмотрел на жену.
— Оль. Ну… она ж от души. Переживала. Зачем ты на больную женщину… Сама виновата — взяла бы и мать с собой позвала, делов-то. Знаешь что — ты эгоистка. Всегда о себе только. Мать тебе не угодила, я тебе не угодил. Может, проблема в тебе?
Вот эта фраза. «Может, проблема в тебе».
Семнадцать лет. Три года часов с кукушкой. И теперь — проблема в ней.
Оля кивнула.
— Понятно.
Больше она ничего не сказала.
В ту ночь она не спала. Лежала, слушала, как тикают часы, как кукушка отбивает каждые полчаса. Считала их. Не до ста — просто считала, сколько раз.
Утром Серёжа ушёл на работу. Тамара Петровна спала. Оля позвонила Светлане Аркадьевне.
— Светлана Аркадьевна, доброе утро. У вас комнату ещё сдаёт ваша сватья? В Подольске?
— Сдаёт, Олюш. А что?
— Я съезжаю. Сегодня. Можно посмотреть?
Светлана Аркадьевна помолчала секунду.
— Можно. Я скажу ей. Олюш… давно пора, если честно.
Оля сложила вещи в два чемодана. Свои — только свои. Документы, одежда, мамина шкатулка, фотографии. Зимнее пальто решила потом забрать. На часы посмотрела — не тронула. Пусть кукуют. Это не её время.
Она вызвала Яндекс.Такси. Слов на бумаге писать не стала.
Тамара Петровна вышла на шум колёс чемодана.
— Ты куда это собралась?
— Домой, Тамара Петровна.
— Это твой дом.
— Нет.
Оля поставила чемоданы у двери. Сняла с кольца ключи от квартиры — два, от верхнего и нижнего замка. Положила на тумбочку в прихожей. Рядом — ключ от почтового ящика.
— Серёже передадите.
— Ты что, с ума сошла? Серёжа! — Тамара Петровна снова потянулась к груди, но Оля уже была у двери. — Сердце… ой… а как же я… а кто мне таблетки…
— Лена. Или сиделка. Серёжа разберётся.
— Да куда ты пойдёшь! У тебя ничего своего нет! Ты ж голодранка, на готовое пришла!
Оля открыла дверь. Кукушка как раз выскочила — девять раз. Оля дослушала. Все девять.
— До свидания, Тамара Петровна.
И закрыла дверь.
На лестнице было тихо. Чемоданы катились ровно. Внизу ждала машина.
Серёжа звонил. В тот день — одиннадцать раз. Оля не брала. На второй день — пять раз и эсэмэски. «Оль, вернись, поговорим». «Ты не права, но я готов простить». «Мать переживает, давление скачет». «Ну хватит уже дурить».
Потом тон сменился. «Мне с матерью не справиться, она не ест». «Оль, ну будь человеком». «Я был неправ, давай как раньше».
Оля прочла. Не ответила. «Как раньше» — это часы с кукушкой над головой и проблема, которая в ней.
Через неделю он подкараулил у работы. Оля вышла в шесть, он стоял у автобусной остановки.
— Оль. Поговорим?
Они сели на лавку у остановки. Серёжа выглядел помятым. Небритый.
— Слушай. Я погорячился. Мать… ну ты же знаешь, какая она. Я съезжу, билеты новые куплю, в твою Карелию, хочешь? И с матерью я поговорю, серьёзно. Будет тише себя вести. Я ей сказал уже.
Оля смотрела на дорогу.
— Серёж. Ты семнадцать лет говорил «потерпи» и «ты преувеличиваешь». Ты сказал, что проблема во мне. Это были не сгоряча слова. Это ты так думаешь.
— Да нет же…
— А билеты я и сама куплю. Это я умею.
Он замолчал. Полез в карман, достал конверт.
— Вот. Тут… ну, на первое время. Тридцать тысяч. Возьми.
Оля посмотрела на конверт. На него.
— Это не помощь, Серёж. Это чтоб тебе спокойнее было. Убери.
Встала. Подошёл её автобус.
— Мне пора.
— Оль! А мать? Ей плохо реально!
— Я знаю, как ей плохо. Минуту плохо, потом хорошо. Ты тоже знаешь. Просто не хочешь видеть.
Она зашла в автобус. Села у окна. Серёжа стоял на остановке с конвертом в руке и смотрел вслед. Автобус тронулся.
Оля не обернулась.
Прошло пять месяцев.
Комнату в Подольске она сняла сначала, потом — к осени — съехала на однушку поближе к работе, в Климовске. Тридцать две тысячи в месяц, маленькая, на пятом этаже, но своя. Окна на запад. Вечером солнце заходит прямо в кухню.
Оля купила настольную лампу в Леруа, зелёную. Повесила мамины фотографии. Завела на подоконнике герань — мама всегда держала герань, красную. Развела учёт для пекарни на полную, Светлана Аркадьевна свела ещё с двумя клиентами, и Оля по выходным теперь не убирала за свекровью, а считала чужие хлеба и булки, и ей это нравилось.
Часов с кукушкой она не купила. На кухне у неё висели обычные, круглые, из Фикс Прайса, за двести рублей. Тикали тихо. Кукушка не выскакивала.
В Карелию она съездила. Одна. В сентябре, когда схлынул сезон. Тот самый домик у воды — он освободился, она позвонила и забронировала снова. Шесть дней. Сидела на мостках, смотрела на Онегу, пила чай из термоса. Никто не звал на кухню, не считал лук, не выскакивал каждые полчаса. Шесть дней принадлежали только ей. Она и не помнила, когда такое было.
Про Серёжу узнала от Лены. Та позвонила в ноябре — поздравить, у Оли день рождения.
— Оль, ты как? — Лена говорила осторожно.
— Я хорошо, Лен. Правда хорошо.
— Я рада. Слушай… ты прости нас всех. Тогда, на даче. Я должна была сказать что-то. Промолчала. Стыдно.
— Ничего. Спасибо, что сейчас сказала.
Лена помолчала.
— Серёжа сиделку нанял. Маме. Не справлялся. Она сиделок трёх уже сменила, никто не выдерживает. Сам похудел, ходит злой. Спрашивал про тебя.
— Не надо, Лен.
— Я просто… он, по-моему, понял наконец. Поздно только.
— Поздно, — согласилась Оля. Без злорадства. Просто так оно и было.
Они поговорили ещё немного — про Ленину дочку, про работу. Лена обещала заехать в гости. Оля позвала. Положила телефон.
Вечером обещала зайти соседка снизу, Нина, с которой они подружились на лестнице. Оля достала из духовки шарлотку, поставила на доску остывать.
Часы на стене показывали семь. Тикали тихо. Никто не куковал.
Оля вытерла руки о полотенце, подошла к окну. Солнце садилось за дома. Она постояла, потом полила герань из кружки — той самой, маминой, с отбитым краешком, которую увезла из Твери.
— Ну вот, — сказала она герани. — Пей.
И поставила кружку на подоконник, рядом с цветком, на своё место.
