Схватки начались ночью, резко и без предупреждения, словно кто-то невидимый скрутил низ живота в тугой жгут. Марина закричала от боли на полпути к кровати, вцепившись пальцами в дверной косяк спальни.
В комнате муж, Олег, опять задремал на диване перед работающим телевизором, а пятилетний Даня, её мальчик, её первенец, тоже спал, свернувшись клубочком. Он теперь всегда засыпал только с Олегом, прижавшись к его боку, слушая какую-нибудь историю про машинки или динозавров.
В последние месяцы, когда Марине стало тяжело ходить и нагибаться, Олег полностью взял на себя вечерние ритуалы: купание, переодевание, сказки, борьба с капризами. Даня таял от его внимания. Они вообще стали неразлучны — Олег и Даня. Чужой по крови мужчина, которого мальчик поначалу дичился, теперь стал для него главным человеком на свете. «Папа Олег» — так он его звал, и у Марины каждый раз что-то тепло щемило в груди от этих слов.
После развода с первым мужем, который исчез из их жизни, даже не попрощавшись с сыном, она и мечтать не смела о таком счастье. Олег ворвался в их маленькую семью стремительно, как-то очень по-хозяйски и убрал с лица Марины тревогу. А Даньке дал то, чего у него никогда не было — надёжное мужское плечо.
— Олег! — закричала Марина. — Олег, началось!
Олег что-то пробормотал спросонья, а потом до неё донеслись его тяжёлые, быстрые шаги.
— Мариш, ты чего? — он влетел в спальню, ещё не до конца проснувшийся, с отпечатком подушки на щеке. Глаза у него были встревоженные.
— Рожаем, — выдохнула Марина, пытаясь дышать ровно, как учили на курсах. — Сумку хватай. И Даньку… Даньку куда?
Олег на секунду замер, осмысливая происходящее, потом мотнул головой, как будто приводя себя в чувство.
— Даньку к соседке, — быстро скомандовал он, натягивая джинсы. — Я его сейчас одену и отнесу. Ты не волнуйся, Мариш. Я его сам отнесу, а потом тебя отвезу. Мы всё успеем, не переживай. Это уже второй раз, ты у нас опытная, всё будет быстро и легко.
Он улыбался, но Марина видела, как у него подрагивают руки, когда он застёгивал ремень. Олег обожал её, обожал Даньку, но сейчас нервничал больше, чем она сама. Первого мужа Марина не помнила в роддоме вообще, а Олег… Олег вёл себя так, будто это он рожает.
Он укутал сонного, ничего не понимающего Даньку в плед.
— Дань, сынок, просыпайся, — ласково ворковал он. — Мы с тобой сейчас к Тамаре Семёновне пойдем, переночуешь у неё. А утром поедем в больницу, маму и братика твоего смотреть. Помнишь, мы же договорились, что ты будешь моим главным помощником?
Данька, кажется, так и не проснулся до конца. Он что-то промычал, уткнувшись носом в плечо Олега, и обхватил его за шею ручонками. Марина поцеловала сынишку, вдохнула запах детского шампуня и почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от боли, а от полноты чувств. У неё есть Олег. У Дани есть отец. Всё будет хорошо.
Дальше всё было как в тумане: дорога, приёмный покой, лица врачей, яркий свет, крики акушерки, боль, которая затмила собой весь мир, и, наконец, требовательный плач нового человека.
— Поздравляю, — устало улыбнулась пожилая акушерка. — Сын. Богатырь, почти пять килограмм.
Семь дней в больнице тянулись бесконечно. Марина скучала по Даньке до физической боли, до ломоты во всём теле. Олег звонил каждый день, по нескольку раз, рассказывал, как они скучают, как Данька рисует для неё открытку, как они купили новые цветные карандаши, как едят мороженое тайком от «мамы, которая всё равно не узнает». Марина смеялась сквозь боль и просила передать трубку сыну. Но когда Олег звал Даньку, тот либо куда-то убегал, либо отвечал односложно, а на третий день Олег и вовсе сказал: «Он не хочет разговаривать, Мариш. Ты не обижайся на него, он просто скучает, и ему так легче. Не хочет расстраиваться». Марина не обиделась, хотя в груди что-то кольнуло. Она списала это на то, что ребёнку тяжело без неё, что он просто не понимает, почему мама не приходит домой.
В день выписки Олег приехал один, без Дани. Это должно было стать первым звоночком, но Марина была слишком одурманена счастьем от новорождённого, слишком поглощена заботами о нём, чтобы заметить, как Олег отводил глаза, когда она спрашивала, что Данька дома делает.
Когда они вошли в квартиру, Марину встретила непривычная тишина. Данька не выбежал навстречу, не кинулся с разбегу обнимать её, не стал требовать немедленно показать братика.
— Даня! — позвала Марина, скидывая обувь и оглядываясь. В гостиной никого не было. — Данюша, мама пришла!
Олег поставил переноску с младенцем на пол и как-то суетливо стал развязывать шнурки.
— Он, наверное, в своей комнате, — пробормотал он, не поднимая головы. — Играет.
Марина прошла в детскую. Данька сидел на ковре, окружённый своими машинками, и молча катал по полу большую красную пожарную машину. Вид у него был такой сосредоточенный, будто от этого катания зависела его жизнь.
— Данька! — Марина бросилась к нему, опустилась на колени, попыталась обнять. — Сынок, милый, мама приехала! Я так скучала! Иди сюда, поцелуй маму.
Мальчик замер. Он не оттолкнул её, но и не прильнул в ответ. Тело его было напряжено, как натянутая струна. Он не поднял на неё глаз.
— Данюш, — растерянно повторила Марина, гладя его по светлым волосам. — Ты чего? Это я, мама твоя. И братика мы привезли, твоего маленького братика. Пойдём, посмотрим на него, он такой смешной.
— Нет, — еле слышно ответил Данька и снова покатал машинку.
— Что значит «нет»? — Марина даже отстранилась от неожиданности. — Ты не хочешь посмотреть на братика?
— Нет, — повторил он и, наконец, поднял на неё взгляд. В его серых, обычно таких живых и любопытных глазах, стояло что-то такое, от чего Марине стало не по себе. Не капризное упрямство, а какое-то взрослое отчаяние.
— Дань, — Марина заглянула ему в лицо. — Ты на меня обиделся? Что мама надолго уехала? Так я же за братиком ездила. Ты же знал, что я за братиком поеду. Мы же с тобой говорили.
Мальчик молчал. Он просто смотрел на неё, а потом перевёл взгляд на дверь. Марина проследила за его взглядом и увидела Олега, который стоял в проёме, прислонившись к косяку. Он смотрел на Даньку, и выражение его лица Марине совершенно не понравилось. Это была не улыбка, не нежность, а какой-то напряжённый, выжидающий прищур, как у игрока, который не знает, какую карту вытащит противник.
— Дань, — голос Олега был тихим, вкрадчивым. — Ну ты чего? Мама приехала. Обними маму. Ты же так ждал.
Данька вздрогнул. Это было едва уловимое движение, но Марина его заметила. Он вскочил на ноги и метнулся к Марине, но не для того, чтобы обнять её, а чтобы спрятаться за её спину.
— Даня, ты что? — Олег сделал шаг вперёд, и Марина почувствовала, как пальцы сына сжались на её кофте. — Иди ко мне.
— Нет! — вдруг закричал Данька, и крик этот был таким пронзительным, таким отчаянным, что Марина вздрогнула. — Уйди! Уйди!
Олег остановился. На его лице промелькнуло раздражение, но он быстро взял себя в руки, изобразив растерянность.
— Ну вот что это такое, а? — развёл он руками, глядя на Марину. — Я ведь говорил, он в последнее время сам не свой. Наверное, скучал сильно, вот и вредничает.
— Дань, что случилось? — Марина повернулась, взяла сына за плечи. — Ты чего кричишь на папу? Он тебя любит, он за тобой ухаживал, пока мамы не было. Ты чего?
Данька только мотал головой и снова прятал лицо. Он молчал.
С этого дня Марина начала жить в двух параллельных мирах. В одном мире она кормила новорождённого, меняла пелёнки, отвечала на звонки родственников, улыбалась, принимала поздравления. В другом мире она с ужасом наблюдала, как её старший сын, её жизнерадостный, болтливый Данька, превращается в бледную, молчаливую тень. Он больше не смотрел мультики, не просился гулять, не носился по квартире с воплями. Он часами сидел в своей комнате, перекладывая игрушки с места на место, и вздрагивал от каждого резкого звука.
Олег делал вид, что всё в порядке. Он стал заботливым мужем и идеальным отцом для младенца, он брал его на руки, гулил с ним, менял подгузники. Но стоило ему войти в комнату, где находился Данька, как мальчик съёживался, стараясь стать как можно незаметнее. Если Олег проходил мимо, Данька вжимался в стену. Если Олег обращался к нему с вопросом, Данька опускал голову и молчал. Если Олег повышал голос, даже не на него, а просто громко разговаривая по телефону, Данька начинал дрожать.
— Олег, что произошло в эти семь дней? — Марина наступала на мужа каждый вечер, когда дети засыпали. Она не узнавала его. За маской показного спокойствия ей виделось что-то другое, что-то, чего она не могла разгадать. — Что ты с ним сделал? Почему он тебя боится?
— Марина, ты с ума сошла? — Олег закатывал глаза, отмахивался, как от назойливой мухи. — Я тебе уже сто раз говорил: всё было хорошо. Он скучал, плохо спал, отказывался есть. Это стресс, Марина. Ребёнок впервые остался без матери. Плюс новый ребёнок в доме. Это классическая детская ревность. Он просто не знает, как привлечь твоё внимание.
— Ревность? — Марина не верила. — Ревность выражается капризами, а не ужасом в глазах. Он шарахается от тебя!
— Ну, знаешь ли! — Олег вспыхивал. — Я ему что, монстр? Я его не бил, если ты об этом! Я его, между прочим, кормил, гулял с ним, укладывал спать. Один! С твоим капризным, истеричным сыном! И вот благодарность!
Однажды ночью Марина услышала, как Данька кричит во сне. Она вбежала в детскую и увидела, что он сидит в кровати, раскачиваясь взад-вперёд, с широко открытыми глазами.
— Даня! Данюша, проснись! — она схватила его на руки, прижала к себе. Он был мокрым от пота. — Это мама, я здесь. Тебе приснился плохой сон.
— Не надо, не надо, — забормотал он, как в бреду.
— Что не надо? — Марина лихорадочно гладила его по голове. — Кто тебя пугает, сынок? Скажи маме. Скажи мамочке, кто тебя обижает?
Данька вдруг замер, и Марине показалось, что он сейчас всё расскажет. Он поднял на неё глаза, наполненные слезами, но в этот момент в дверях появился Олег.
— Что тут у вас? — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Опять кошмары?
Данька моментально замолчал, захлопнулся, как раковина. Он снова спрятал лицо на Маринином плече, и больше она не смогла вытянуть из него ни слова.
Марина начала замечать и другие странности. Синяк на предплечье. Небольшой, жёлто-фиолетовый, как от чьей-то грубой хватки. На вопрос откуда, Данька промямлил: «Упал». Потом он стал заикаться. Раньше он тараторил без умолку, а теперь с трудом выдавливал из себя простые фразы: «Дай пить», «Не хочу туда».
— Что мне делать? — Марина плакала ночами в подушку. — Я не понимаю, что происходит. Сын чахнет у меня на глазах, а я не знаю, как ему помочь.
Как-то она хотела выйти проветриться, пока малыш спит, но Данька вцепился в неё. Он кричал так, будто его режут.
— Не оставляй меня с ним! — выл он, и Марину пронзило ужасом от этих слов. — Не оставляй, пожалуйста, мамочка, я буду хороший! Я буду слушаться! Не оставляй меня с ним!
Олег стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал за этой сценой с выражением брезгливого превосходства.
— Истерику он тебе устраивает, Марина, — цедил он. — Манипулирует тобой, как маленький шантажист. Ты ведёшь себя как тряпка, позволяешь ему садиться тебе на шею. С таким воспитанием ты вырастишь из него неврастеника.
— А может, ты вырастишь из него заику, если уже не вырастил? — огрызалась Марина.
— Я не виноват, что у твоего сына психика хрупкая, как у девчонки, — парировал Олег. — Может, это наследственность от его папаши? Ты мне не рассказывала, что твой бывший был с приветом.
Марину передёрнуло. Она почувствовала, как из-под ног уходит земля. Человек, которого она полюбила, которому доверила самое дорогое, оказался таким холодным. Но ещё больше её пугало то, что произошло с сыном. Что-то страшное, о чём ребёнок не мог сказать словами. Она искала ответы везде. Проверила у Даньки тело, когда купала его: никаких следов, кроме того одного синяка. Задавала вопросы в лоб: «Он тебя бил? Он тебя трогал? Он тебя запирал?». На все вопросы Данька лишь мотал головой. И это молчание было красноречивее любых слов.
Марина чувствовала, что сходит с ума. Она не могла есть, не могла спать. Она часами сидела над спящим Данькой, гладила его руку, смотрела, как подрагивают его ресницы во сне. Она возненавидела самоуверенность Олега, его «всё нормально», его «не выдумывай». Она возненавидела себя за то, что уехала, за то, что оставила их одних, за то, что поверила в сказку о счастливой новой семье.
А потом она сломалась. Не выдержала. В одно ничем не примечательное утро, когда Данька в очередной раз закатил истерику, потому что Олег попытался заставить его надеть свитер, Марина взорвалась.
— Хватит! — закричала она, и собственный голос показался ей визгливым. — Я так больше не могу! Мне нужно подумать! Даня, поехали!
— Куда поехали? — Олег уставился на неё с изумлением.
— К моей маме, — отрезала Марина, хватая сумку и сгребая в охапку вещи. — Поживёт пока у бабушки.
Данька вскинул голову. В его глазах впервые за долгое время блеснула надежда. Он сам стал натягивать ботинки. Марина посмотрела на него, и что-то в ней надорвалось. Она приняла решение. В этот момент она решила не воевать, не искать правду, не разбираться. Она решила убежать от проблем.
— В смысле? — Олег отставил кружку с кофе. — Марина, что за бред?
— Данька поживёт пока у мамы, — сказала Марина, избегая смотреть на мужа. — Ему нужен покой. А я… я не могу, понимаешь? Мне нужно время.
— Ты оставишь своего сына у бабки, чтобы было удобнее заниматься младенцем? — Олег усмехнулся, но это был недобрый смех. — И кто из нас после этого чудовище? Я же говорил, что ты эгоистка.
Марина не ответила. Она отвела Даньку в машину. Он молчал всю дорогу, глядя в окно.
У подъезда маминого дома Марина вышла вместе с Данькой. Она присела перед сыном на корточки и взяла его руки в свои. Она посмотрела в его глаза, в которых затаилась вечная тревога, и поняла, что не знает, как задать ему главный вопрос. Или знает, но боится ответа. Она, взрослая, сильная женщина, мать двоих детей, боится услышать от пятилетнего ребёнка правду о мужчине, которого сама привела в дом.
— Данюш, — начала она, и голос её дрогнул. — Ты побудешь у бабушки. Хорошо? Тебе там будет спокойно. Там нет… — она запнулась, — там только бабушка. Она тебя очень любит.
Данька посмотрел на неё. Он ничего не спросил. Он только кивнул, как будто понимал, что мать не в силах защитить его. Как будто он уже смирился с тем, что он лишний.
Марина поднялась с ним в квартиру, отдала его матери, соврала что-то про то, что ей нужно восстанавливаться после родов, что Данька мешает маленькому спать, что так будет лучше для всех. Мама, мудрая пожилая женщина, посмотрела на неё проницательным взглядом, но ничего не сказала, только прижала внука к себе.
— Мамочка, — Данька остановился в дверях, когда Марина уже собиралась уходить. — А ты приедешь?
В его голосе не было упрёка, только обречённость.
— Конечно, приеду, — солгала Марина.
Внутри неё всё звенело от боли, но она всё равно развернулась и вышла. Она села в машину и поехала домой. Домой, к Олегу, к новорождённому, к этой проклятой, комфортной лжи.
Она сбегала. Предала сына, потому что правда была слишком страшной. Она предпочла сделать вид, что ничего не произошло, выбрала покой для себя.
***
Вечером того же дня Марина сидела в комнате, укачивая на руках малыша, и смотрела в одну точку перед собой. Олег ходил по кухне, гремел посудой, что-то напевал себе под нос, и от этого наигранного спокойствия её мутило. Он вёл себя так, будто ничего не произошло, будто она не отвезла старшего сына к бабушке, как ненужную вещь. Марина слышала, как он наливает чай, как звякает ложка о чашку, как скрипят половицы под его тяжёлыми шагами, и каждый звук отдавался в ней глухим раздражением.
— Мариш, ну ты чего застыла? — Олег появился в дверях с двумя чашками в руках. Лицо у него было спокойное, почти благодушное. — Выпей чаю, расслабься.
Марина подняла на него взгляд, и он, видимо, прочитал в нём что-то такое, от чего его улыбка слегка дрогнула.
— Ты серьёзно сейчас? — выдохнула она. — Ты понимаешь, что случилось? Я отвезла ребёнка к бабушке, потому что он боится находиться с тобой в одной квартире. И ты рад этому?
Олег поставил чашки на журнальный столик и устроился в кресле напротив, вытянув ноги. Он посмотрел на Марину тем же взглядом, каким смотрел на Даньку в последние недели — оценивающе, с лёгким превосходством.
— Я рад, что ты наконец-то приняла хоть какое-то решение, — проговорил он, отпивая чай. — Этот ребёнок месяц не давал нам жить. Ты сама видела, он не шёл на контакт, вёл себя как дикарь. Я ему и так, и эдак, а он в слёзы, в истерику, а потом вообще переставал разговаривать. Я не знаю, что с ним делать, Марина. Я не его биологический отец, у меня нет к нему той слепой любви, как у тебя. Мне нужен нормальный дом, а не психушка.
Марина слушала его, и до неё медленно, как холодная вода, просачивающаяся сквозь щель в лодке, доходило то, о чём она отказывалась думать все эти недели. Олега раздражало само существование мальчика. И этот разговор был не о том, как помочь ребёнку, а о том, как вернуть дом к удобному для него порядку.
— Слепой любви? — переспросила Марина, и в горле у неё встал ком. — Ты называешь это слепой любовью? Олег, мой сын за месяц превратился из нормального, весёлого мальчика в заику, который шарахается от взрослого мужчины.
Олег отставил кружку и подался вперёд, уперев локти в колени. Голос его стал жёстче, и Марина вдруг подумала, что впервые слышит его таким.
— Послушай, — начал он, глядя ей прямо в глаза, — я очень много сделал для твоего сына. Я возился с ним, когда ты лежала в больнице. Я кормил его, купал, гулял, укладывал спать, хотя он орал по ночам и звал тебя. Я не спал неделю, Марина! И знаешь, что я получил в благодарность? Молчание. Истерики. И подозрения. Ты смотришь на меня, как на насильника, хотя у тебя нет ни одной причины для этого. А знаешь, кто во всём виноват? Ты. Ты избаловала его так, что он не может пережить, что теперь в семье не он центр вселенной.
— Я избаловала? — Марина поднялась с дивана, прижимая к себе младенца, который начинал хныкать от громких голосов. — Ты серьёзно? Я его избаловала тем, что оставила с тобой? Ты сам говорил, что он для тебя как родной, что ты любишь его, что вы не разлей вода! А теперь ты рассказываешь мне, что он орал по ночам и звал меня? Почему я узнаю об этом только сейчас, Олег? Почему ты не сказал мне, что ребёнку плохо?
— А что бы ты сделала? — Олег встал тоже, и между ними снова закипело то невидимое противостояние, которое разрушало их семью изнутри. — Убежала бы из роддома? Оставила новорождённого? Марина, ты не всемогущая! Я справлялся, как мог. И я не виноват, что у твоего сына началась какая-то затяжная реакция на стресс. Это бывает, почитай психологов. Проходит со временем.
— Проходит? — Марина горько усмехнулась. — Ты видел его лицо, когда мы уезжали? Он сидел в машине, как будто я везла не к бабушке, а в детдом! Он уже смирился, что он не нужен! И я, я сама его отвезла! Я, его мать, выбросила его из дома, потому что мне было невыносимо смотреть!
Она кричала уже в голос, и младенец на её руках зашёлся в плаче. Олег сделал шаг к ней, протянул руки, чтобы взять ребёнка, но Марина отшатнулась, как от прокажённого.
— Не трогай его, — выдохнула она. — Не подходи ко мне.
— Отлично, — Олег развёл руками. — Теперь я и к своему не имею права прикасаться? Марина, ты понимаешь, что ты несёшь? Ты просто накручиваешь себя.
— Я видела, как ты смотрел на него. Ты его ненавидишь. За то, что он просто есть.
— Глупость, — процедил Олег. — Я его не ненавижу. Мне просто не нравится, что он манипулирует тобой. И не нравится, что ты ведёшь себя, как загнанная лошадь. Ты должна быть с младенцем, с мужем.
Марина не ответила. Она стояла у окна, смотрела на тёмную улицу, на мокрый асфальт, на редкие машины, проезжающие мимо, и пыталась понять, в какой момент её жизнь превратилась в этот бесконечный кошмар. Она вспоминала, как полгода назад они втроём, с Данькой и Олегом, ездили в парк, как Олег катал мальчика на плечах, как они ели сахарную вату и смеялись. Она вспоминала, как Данька засыпал у Олега на руках, доверчиво прижавшись щекой к его свитеру. Тогда Марина была уверена, что они настоящая семья. А теперь от той уверенности не осталось и следа.
Олег ещё что-то говорил, кажется, про то, что у неё депрессия, что она сама разрушает их семью, но Марина его не слушала. Она стояла и думала о Даньке. О том, как он сейчас лежит в бабушкиной квартире, в незнакомой кровати, один, и думает, что мама его бросила. О том, что она сама отвезла его туда. О том, что она струсила.
Ночью, когда Олег уснул, Марина снова набрала номер матери.
— Мам, как он? — спросила она шёпотом.
— Спит, — ответила мать, и по голосу Марина поняла, что та не одобряет её решения, но молчит, потому что не хочет вмешиваться. — Тихо уснул, без слёз. Ничего не рассказывал. Смотрит в стену и молчит.
— Мам, я не знаю, что делать, — прошептала Марина, и слёзы наконец полились по щекам, горячие, бессильные. — Я не знаю, что там произошло! Он не говорит, а Олег… Олег говорит, что всё было нормально. Но я не верю. Я не могу ему верить. Ты бы видела Даньку, когда Олег подходит! Он весь сжимается, как будто его сейчас ударят!
— Значит, не верь, — тихо сказала мать. — Раз материнское сердце говорит тебе, что с ребёнком беда, значит, так и есть. Не отворачивайся от него, Марина. Ему сейчас нужна ты.
Марина слышала эти слова и понимала, что мать права, но вместо решимости в ней поднималась только бессилие. Она не знала, как посмотреть в глаза сыну. Она не знала, как защитить его от человека, с которым спит в одной постели. И самое страшное — она не знала, хочет ли она вообще знать правду.
Прошло ещё несколько дней. Марина не поехала к Даньке. Она звонила матери, разговаривала с ним по телефону, но он отвечал односложно: «нормально», «не знаю», «да». Она слышала его голос и чувствовала, что он отдаляется, как лодка, которую уносит течением всё дальше от берега, а она стоит на берегу и не может заставить себя войти в воду.
Олег больше не поднимал эту тему. Он был сама заботливость, сам понимание, сам терпение. Он говорил, что время лечит, что Данька скоро привыкнет, что у бабушки ему даже лучше, потому что там нет маленького, который забирает всё внимание. Марина слушала его и молчала, потому что спорить не было сил, а соглашаться не позволяла совесть.
А потом, в один из вечеров, она разбирала Данькину комнату, чтобы хоть как-то отвлечься, и под подушкой нашла его рисунок. Это был лист бумаги, почти весь закрашенный чёрным карандашом, а в центре — маленькая фигурка, похожая на человечка, лежащего на боку. А по краям листа, были нарисованы длинные, кривые линии, похожие на пальцы, тянущиеся к этому человечку. Марина долго смотрела на рисунок, а потом села на пол и разрыдалась. Она поняла, что её сын кричит о помощи единственным доступным ему способом, а она, его мать, сделала вид, что не слышит.
Но даже это её не сдвинуло. Вместо того чтобы схватить сумку и ехать к сыну, чтобы забрать его, обнять, увезти куда-нибудь, где их никто не найдёт, она спрятала рисунок в шкаф и вышла из комнаты. Ей было стыдно. Но этот стыд был слабее страха перед неизвестностью, слабее желания сохранить то, что осталось от её новой семьи. Она предавала сына каждый день, каждую минуту, когда не была рядом с ним, и в глубине души знала это. Но признать это вслух означало бы разбить тот мирок, который она построила вокруг себя, и она не была готова к такому разрушению.
Олег зашёл в комнату как раз в тот момент, когда она закрывала шкаф.
— Ты чего тут делаешь? — спросил он, с подозрением глядя на неё.
— Убираюсь, — ответила Марина, не оборачиваясь. — Пыль собираю. Тут у него беспорядок.
— А что у тебя с лицом? — Олег подошёл ближе. — Ты плакала?
— Нет, — соврала Марина. — Просто устала.
Он кивнул и вышел. Марина осталась в комнате и подумала о том, что на следующее утро снова не поедет к сыну, потому что надо кормить младшего, потому что Олег будет недоволен, потому что у неё нет сил. Она думала о том, как будет объяснять потом Даньке, почему мама не забрала его.
И понимала, что никакого объяснения не будет. Потому что его нет. Есть только трусость и предательство, которые теперь навсегда будут с ней, как клеймо, как напоминание о том, что она выбрала себя, а не своего ребёнка.
