Когда сын привел новую жену знакомиться, та первым делом оглядела прихожую и задержалась взглядом на тапках. Стоптанные, с треснутой подошвой – Анины тапки, которые первая невестка оставила еще при Степане. И с тех пор переобувалась в них каждый раз, как приезжала с внуками.
– А это чьи? – Милана улыбнулась краешком губ.
Костлявая, острая в плечах, коротко стриженная, она стояла в дверях и разуваться не торопилась.
Я тогда промолчала. Можно было объяснить: Анины, бывшей невестки, она в них ходит, когда внуков привозит. А можно было не объяснять. Я выбрала второе.
Степан тоже промолчал. Он за последний год вообще превратился в человека, который молчит. Развелся тихо, привел новую тихо, стоял за ее плечом и мял рукав куртки. Вот и вся презентация.
Надо сказать, Аня ни разу не сказала про Степана дурного. Развелись, и ладно. Но внуков привозила как прежде, каждые выходные. А когда у меня зимой давление подскочило, Аня примчалась с таблетками и с кастрюлей супа. Хотя уже имела полное право не приезжать – мы ведь стали бывшие. Низкая, плотная, в своей вечной куртке, она переобулась в тапки, погрела мне суп и просидела рядом, пока не отпустило.
Медный цвет волос уже отрос на три пальца, корни темные, руки в карманах. Она не говорила ничего особенного, просто была рядом. Вот за это я ее и люблю.
Милана пришла ко мне через неделю, в пятницу, без звонка, с коробкой зефира и с разговором.
Зефир я взяла. Разговаривать не хотелось, но пришлось. Милана села за кухонный стол. Поправила фартук, который притащила с собой в пакете и зачем-то надела поверх платья. И заговорила тем мягким голосом, которым говорят с неразумными детьми.
– Зоя Павловна, мне неловко, но ведь кто-то должен, – она сложила руки перед собой. – Степану тяжело. Он каждый раз, когда вы звоните Анне, переживает. Вы понимаете – он только-только отпустил, а тут вы снова ее приглашаете. Внуков притаскиваете, она здесь ошивается. Ему больно.
Я слушала молча.
– Я не запрещаю, – добавила Милана быстро. – Боже упаси. Просто прошу – ради Степана. Согласовывайте хотя бы. Чтобы мы знали, когда Анна приедет, и не пересекались. Это ведь нормально?
Нормально, и звучало разумно. И если бы я не знала Степана с рождения, может, и купилась бы.
– А еще, – Милана понизила голос, – он плачет по ночам. Вы этого не видите, а я вижу. Каждое напоминание – это ему по живому.
Вот тут у меня челюсть сдвинулась. Не от обиды – от вранья. Степан за всю свою жизнь не заплакал ни разу. Ни когда отца хоронили, ни когда Дашку из роддома забирали, стоял, ни мускул на лице не дрогнул, только кивал.
– Степан за всю жизнь ни разу не заплакал. Ни на похоронах отца, ни в роддоме. Не надо мне про ночные слезы тут заливать. А Ане я звоню когда хочу, она мать моих внуков. Это не обсуждается.
Милана поднялась.
– Ну если так – ладно. Просто не зовите их, когда мы приходим. Договорились?
Я не ответила. Она ушла, я закрыла дверь на оба замка и долго стояла в прихожей.
***
Вечером позвонила Дашка. Рассказывала про школу, про подругу, которая списывает, про учительницу, которая орет. Я слушала и ловила себя на мысли: а если однажды ей запретят мне звонить? Если Милана дожмет Степана, и он скажет: мам, давай пореже? Мысль была такая мерзкая, что я ее отогнала и переспросила Дашку про контрольную.
А через неделю Степан позвонил: они с Миланой придут на воскресный обед. И добавил, помявшись:
– Мам, только… ну, ты же понимаешь…
Я поняла. Но виду не подала.
В воскресенье я наготовила: пироги с капустой, котлеты, салат с огурцами и укропом. Степан пришел с Миланой. Та сразу влезла в фартук, встала к плите, начала помешивать суп, переставлять тарелки, открывать и закрывать шкафчики. Я не мешала.
А потом она посмотрела на белую дверцу рядом с плитой. На ней были Дашкины рисунки, смешные, с кривыми кошками и подписями печатными буквами. Фотография на магните: Аня с детьми, Дашка на руках, Сережка тянет маму за рукав. Открытка от Дашки: «Бабуле от Даши». Цветочки нарисованы фломастером, один лепесток заехал за край.
Милана начала все это снимать.
Аккуратно, по одному: сначала рисунок с кошкой, потом второй, с домиком, потом фотографию с магнита. Складывала стопкой на подоконник, ровненько, уголок к уголку.
– Зоя Павловна, – она не оборачивалась. – Неудобно ведь. Новая семья в гости пришла, а тут прежняя на каждой стенке. Я потом вам в альбом уберу, будет аккуратненько.
Степан торчал в дверях, смотрел в пол и ковырял ногтем косяк, не произнося ни слова.
Когда Милана потянулась за открыткой – последней, Дашкиной, с кривыми цветочками – у меня внутри все осело. Я вдруг поняла, что не могу вдохнуть, будто грудную клетку сдавили.
И тут в дверь постучали. Пришла соседка, Люся, за формой для шарлотки. Зашла на кухню и сразу остановилась.
– Зой, а чего у тебя дверца-то голая? Раньше же вся в рисунках была, от Дашки. Куда дела?
Я посмотрела на белую дверцу. Пустая, голая, ни одного рисунка. Ни кошек, ни цветочков, ни Аниной улыбки на магните. Из моего дома изгоняли мою семью. Прямо при мне.
Я встала, взяла стопку с подоконника и повесила обратно. Молча. Каждый рисунок, каждую фотографию, открытку на прежние места. А потом повернулась к Милане.
– В моем доме я решаю, что на стенах висит. Кому не нравится – может не смотреть.
Милана сняла фартук. Вышла в коридор, и я услышала ее шепот:
– Или ты с ней поговоришь, или я сама решу эту проблему. Слышишь? Сама!
Степан пробормотал что-то неразборчивое. Как всегда.
Люся забрала форму и ушла. Степан с Миланой ушли следом. Я осталась одна на кухне. Сидела, грела ладони о колени, и думала. Решала, что с этим всем делать.
***
Через пару недель Дашка позвонила:
– Бабуль, у меня скоро день рождения. Ты ведь позовешь всех к себе? И маму, и папу?
Я пообещала. И позвала всех.
Аня приехала первой. Переобулась в свои тапки, стоптанные – они так и стояли в прихожей, на своем привычном месте. Помогла расставить тарелки, нарезала хлеб. Сразу нашла нож в верхнем ящике, хотя любая другая забыла бы, где он лежит. Дашка обняла меня, сунула открытку – новую, с цветочками и надписью «Любимой бабуле». Я прикрепила ее на дверцу, поверх старой. Сережка притащил рюкзак, сел за стол и сразу потянулся к пирогу. Ноги у него торчали из-под стола. Я подумала: опять вырос, опять кеды малы.
Потом пришли Степан с Миланой. Та принесла торт из кондитерской – в большой коробке, с лентой – и поставила его на середину стола. Отодвинув мой пирог с вишней на край. Потом надела фартук и улыбнулась.
Аня привстала, хотела уйти на кухню. Не от обиды, просто по привычке, чтоб уступить место. Я поймала ее за локоть и тихо, чтобы слышала только она, сказала:
– Сиди. Это Дашкин день. Никуда не уходи.
Дашка задувала свечи на пироге. На моем, с вишней, а не на Миланином торте. Милана это заметила, но промолчала. Сережка ел за двоих, Степан ковырял салат, Аня держала руки в карманах кофты и смотрела в тарелку.
А потом Милана наклонилась ко мне и тронула за рукав.
– Зоя Павловна, можно вас? На минутку.
Мы вышли в коридор. Милана прикрыла дверь, но неплотно. Может, нарочно.
– Я думала, вы поняли, – она говорила тихо. – Либо мы, либо они. Пока эта женщина сидит за вашим столом, нас здесь не будет.
Степан вышел следом, стоял рядом и мял куртку, не говоря ни слова. Ни слова в мою защиту, ни слова против. Степан, мой сын, который когда-то клялся, что всегда будет на моей стороне.
Я отвернулась от них обоих и пошла на кухню. Налить воды, остыть. Мне было нужно полминуты, чтобы собраться.
И тут я увидела.
В мусорном ведре, под очистками от картошки и луковой шелухой, лежала открытка. Прежняя, которая висела на дверце с прошлого раза. «Бабуле от Даши.» Кривые цветочки, нарисованные фломастером, один лепесток заехал за край. Картон промок, уголок был надорван.
Милана сняла ее и выбросила. Пока мы накрывали, пока Дашка расставляла стаканы, Милана тихо выбросила Дашкину открытку в мусор.
Я достала ее. Прижала к груди. Лицо загорелось, пошло пятнами от скул к вискам. Я вернулась в комнату, прошла мимо сына и его второй. И заговорила:
– Милан, ты попросила меня выбрать. И я выбрала.
Я положила мокрую открытку на стол. Все смотрели: Дашка, Сережка, Аня, Степан.
– Это Дашкина открытка. Она рисовала ее для меня. А ты выбросила – в ведро, к очисткам. Я тебе к ней прикасаться позволяла?
Дашка посмотрела на открытку, и у нее задрожал подбородок. Сережка сжал вилку и уставился в стол.
Я продолжила:
– Ключ от этой квартиры – у Ани. Был у нее со времен брака со Степаном, и останется. Завещание я переписала – на Дашу и на Сережу. Это мои внуки, и Аня – мать моих внуков. Они моя семья. Были, есть и будут.
Повернулась к Милане.
– А тебе в мой дом дорогу я закрываю. Пока не научишься уважать мою семью – не приходи.
Степан стоял белый, держался за дверной косяк с приоткрытым ртом и не произнес ни звука. Милана постояла секунду, и я увидела, как у нее дернулась щека, один раз, резко. Потом схватила сумку и вышла. Сын выскочил за ней.
***
Карликовая яблоня в кадке на балконе успела отцвести и завязать мелкие зеленые шарики. Потом навалилась жара, потом снова посвежело, и вот уже по утрам на балконе прохладно, а Дашка ходит в куртке.
Степан приезжает по средам, один, без Миланы. Садится на кухне, пьет чай и молчит. Между нами – не ссора, нет. Что-то другое, для чего я не могу подобрать слова. Он понимает, почему я так поступила, но простить не может. А я понимаю, что ему тяжело, и все равно извиняться не буду.
Аня приезжает с детьми каждые выходные. Привозит продукты, переобувается в свои тапки, кормит кота, находит нож в верхнем ящике. Дашка крепит новые рисунки на дверцу, теперь скотчем, для надежности. Сережка вымахал еще, ест за двоих и говорит басом.
Милана не звонит. Передала через Степана:
– Все помню. И не прощу.
Что именно, сын не уточнил.
А открытка, с пятном от картофельной кожуры, стоит у меня на полке, за стеклом. Рядом с Дашкиной фотографией.
