Утро пахло растворимым кофе и мокрой курткой, которую Нина накануне забыла на батарее. Куртка так и не высохла до конца — рукава остались холодными и тяжёлыми, и она подумала, что весь этот февраль такой же: вроде бы уже не зима, но и не отпускает.
За окном во дворе дворник скрёб лопатой по наледи — размеренно, с оттяжкой, будто отсчитывал что-то. Нина стояла у плиты и смотрела, как в турке поднимается пенка. Всё в этой кухне она знала наизусть: где скрипит дверца шкафа, под каким углом надо повернуть кран, чтобы он не завыл, какую конфорку не стоит трогать. Одиннадцать лет. Кухня знала её лучше, чем некоторые люди.
Костя вошёл уже одетый, в том сером свитере, который она когда-то ему выбрала. Налил себе воды, выпил стоя, поставил стакан в раковину — не помыл, просто поставил. Нина отметила это без злости, скорее как факт погоды.
— Я вечером заеду за коробками, — сказал он. — С работы отпросился.
— Хорошо.
— Нина.
Она обернулась. Он стоял, опершись о косяк, и смотрел на неё так, будто собирался сказать что-то заранее отрепетированное.
— Я тут с человеком одним поговорил. Ну, знающим.
— С каким человеком?
— Неважно. Юрист. — Костя провёл ладонью по подбородку. — В общем, по квартире. Ты же понимаешь, что просто так я не уйду.
Турка зашипела — пенка перелилась через край, зашкворчала на конфорке. Нина сняла её, механически, глядя не на плиту, а на мужа.
— Что значит «просто так»?
— То и значит. Мы тут одиннадцать лет прожили. Я сюда деньги вкладывал. Ремонт делали — помнишь, какой ремонт? Мы всё меняли. Стены двигали. Это теперь не бабкина халупа, это нормальное жильё. И половина в этом — моя.
Нина медленно поставила турку на подставку.
— Костя, эту квартиру мне подарила бабушка. Дарственная. На моё имя.
— Вот именно, — он даже чуть улыбнулся, как человек, который уже всё продумал. — Подарила. А потом мы с тобой из неё конфетку сделали. Юрист сказал, что после такого ремонта её могут признать общей. Совместно нажитой. Так что ты не торопись раздавать.
Он взял с полки ключи, покрутил их на пальце.
— Я не скандалю. Я просто хочу по-честному. Вечером заеду.
Дверь закрылась мягко — он всегда закрывал двери мягко, даже когда внутри у него всё гремело. Нина осталась стоять посреди кухни с остывающим кофе. Во дворе дворник дошёл до конца тропинки и начал сначала.
«По-честному», — повторила она про себя.
* * *
Квартиру бабушка Тамара Ивановна отписала ей за два года до свадьбы — нет, Нина поправила себя, дарственную оформили уже потом, через год после того, как они с Костей расписались. Это она помнила точно, потому что помнила тот день: конец сентября, бабушка в своём лучшем платье, синем, с брошкой-камеей, они втроём сидели в МФЦ и ждали своей очереди, и бабушка всё время поправляла Нине воротник, будто той десять лет.
— Ниночка, я хочу, чтобы это было твоё, — сказала бабушка тогда, уже дома, когда они пили чай с вафельным тортом. — Понимаешь? Твоё. Не общее, не мужнино. Твоё.
— Бабуль, ну что ты. Мы же семья.
— Семья семьёй. — Тамара Ивановна отставила чашку и посмотрела на неё поверх очков тем взглядом, от которого в детстве становилось не по себе. — А бумага бумагой. Я твою мать вырастила одна, потому что твой дед в своё время оставил нас без всего и очень красиво. Я знаю, о чём говорю. Пусть будет твоё. Костя хороший мальчик. Но твоё.
Нина тогда отмахнулась — ей было неловко, ей казалось, что говорить о таком между своими стыдно, что это как бы предательство того тёплого, что у них с Костей было. А Костя, когда узнал, только пожал плечами: «Правильно бабушка сделала. Спокойнее всем». Он тогда правда так думал. Она была уверена, что он правда так думал.
Квартира была старая — двушка в хрущёвке на пятом этаже, окна на тополя. Бабушка прожила в ней сорок лет и почти ничего не меняла: те же обои в мелкий цветочек, та же газовая колонка в ванной, та же люстра с тремя плафонами, из которых один всегда перегорал первым. Когда бабушка переехала к сестре в деревню — «доживать на воздухе», как она говорила, — Нина с Костей въехали в эту цветочную двушку и три года копили на ремонт.
И ремонт они сделали. Настоящий. Это правда.
Она помнила, как они вдвоём сдирали старые обои — целыми пластами, а под ними ещё газеты семидесятых годов, и они читали друг другу заметки про надои и пятилетку и хохотали, сидя на полу в пыли. Как Костя выучил слово «штроба» и ходил гордый. Как они спорили из-за плитки в ванной — она хотела серую, он бежевую, сошлись на белой. Как переносили батарею под окном, как меняли проводку, как выравнивали эти чёртовы стены, которые в хрущёвке никогда не бывают ровными. Они сломали встроенный шкаф в коридоре и на его месте сделали нишу. Поменяли газовую колонку на нормальный водонагреватель. Застеклили балкон.
Это была их общая работа. Их общие деньги — то, что откладывали с двух зарплат, то, что Костя брал подработками по выходным. Их общие руки в мозолях. Их общая гордость, когда всё было готово и они впервые сели ужинать в этой новой, светлой, своей кухне.
И вот теперь он говорил: половина моя.
* * *
Она хорошо помнила тот день, когда они закончили. Не помнила даты — помнила день.
Была середина июля, за окном стояла та тяжёлая городская жара, когда асфальт к вечеру дышит, как остывающая плита. Они домучили последнее — Костя прикручивал плинтус в комнате, стоя на коленях, в старой майке, весь в пыли и в белых потёках грунтовки на локтях. Нина мыла полы — уже в третий раз за день, и вода в ведре всё равно оставалась серой.
— Всё, — сказал Костя, встал, вытер лоб тыльной стороной ладони и оставил на нём серый след. — Больше я в этой квартире не забью ни одного гвоздя. Никогда. Пусть даже картина упадёт — так и будет висеть криво.
Нина засмеялась. Она помнила, как засмеялась — от усталости, от облегчения, от того, что они всё-таки это сделали, вдвоём, своими руками, на свои деньги, без бригад и без долгов.
Они заказали пиццу — потому что готовить не было сил, а холодильник ещё стоял отодвинутый от стены. Сели прямо на пол, потому что стол был завален инструментами, ели из коробки и смотрели на свою новую комнату. Свежие стены. Ровный пол. Люстру они повесили новую — обычную, недорогую, но свою, выбранную вместе в строительном за сорок минут спора.
— Слушай, — сказал тогда Костя, жуя. — А ведь красиво получилось. Мы с тобой молодцы.
— Молодцы, — согласилась Нина.
— Тут теперь и состариться не стыдно, — сказал он и приобнял её за плечо, липкое от пота и пыли, и она положила голову ему на плечо, тоже липкое, и им было хорошо, по-настоящему, как бывает только когда вместе что-то одолел.
Вот это она помнила. И именно поэтому Костино «половина моя» ударило так больно — не по кошельку, а куда-то под рёбра. Потому что тот вечер с пиццей на полу теперь оказывался не общим воспоминанием, а его вложением. Не «мы были счастливы», а «я вкладывался, будь добра компенсировать».
Люстру, кстати, они так и не поменяли. Она до сих пор висела — та самая, из строительного за сорок минут спора.
* * *
Наташа, единственная подруга, с которой Нина могла говорить о таком, работала помощником нотариуса — не юрист, но в бумагах разбиралась получше многих юристов. Они встретились в кафе у Наташиной работы, взяли чай, и Нина рассказала всё как есть.
Наташа слушала, помешивая ложечкой, и не перебивала. Потом отложила ложку.
— Так. Давай по порядку. Дарственная на тебя одну?
— На меня одну. В браке, да, но по договору дарения.
— Это ключевое. — Наташа достала телефон, что-то посмотрела, кивнула сама себе. — Смотри. Есть статья тридцать шесть Семейного кодекса. Всё, что получено одним из супругов в дар или по наследству, — это его личная собственность. Личная. Не совместно нажитая. При разводе не делится. Совсем.
— То есть квартира моя.
— По общему правилу — твоя. Дарственная — это как раз тот случай. Не купили в браке на общие деньги, а именно подарили лично тебе. Костя к этому подарку отношения не имеет.
Нина выдохнула. Внутри что-то отпустило — впервые за эти дни.
— Но, — Наташа подняла палец, и Нина снова напряглась. — Но есть статья тридцать семь. И вот тут начинается ваш ремонт.
— И что там?
— А там вот что. Если в браке за счёт общего имущества, или за счёт денег второго супруга, или его труда стоимость личного имущества значительно увеличилась — суд может признать его совместным. Ключевое слово — значительно. Капитальный ремонт, реконструкция, переоборудование. Не покрасили стенку, а именно вложились так, что квартира стала стоить принципиально дороже.
Нина молчала. Наташа смотрела на неё внимательно.
— Вы что делали? По-честному?
— Проводку меняли. Колонку на водонагреватель. Батарею переносили. Шкаф сломали, нишу сделали. Балкон застеклили. Стены выравнивали, плитку клали, полы. Всё меняли.
Наташа поморщилась — не от осуждения, а от того, что картинка складывалась не самая простая.
— Понимаешь, в чём беда. Косметический ремонт — обои переклеить, полы перестелить — это не считается. Это не увеличивает стоимость значительно, это просто поддержание. А вот когда меняют планировку, инженерные системы, когда из убитой хрущёвки делают, как ты говоришь, конфетку… Вот это уже пахнет той самой статьёй тридцать семь. Костин юрист, если он не дурак, будет цепляться именно за это.
— И что тогда? Он получит половину?
— Не обязательно половину. — Наташа снова взялась за ложку, будто ей так думалось легче. — Тут суд смотрит, насколько выросла стоимость и за чей счёт. Могут признать общей только часть — то, на сколько квартира подорожала благодаря вложениям. Могут назначить оценку: сколько стоила «до» и сколько «после». Могут вообще ему отказать, если он не докажет, что вкладывался именно он и именно значительно. Бремя доказывания на нём. Это он должен принести чеки, договоры, доказать, что это его деньги и его труд, и что стоимость выросла существенно.
— У нас нет чеков. Кто хранит чеки на плитку одиннадцать лет.
— Вот. — Наташа развела руками. — И это, кстати, скорее в твою пользу. Нет чеков — трудно доказать, сколько именно вложено. Но и оценку никто не отменял. Оценщик придёт, посмотрит на кадастр, на состояние, прикинет. В общем, Нина, я тебе честно скажу: это не «сто процентов твоё» и не «сто процентов пополам». Это серая зона. Это то, что решается в суде и зависит от того, как каждый соберёт свою папку.
Нина смотрела в окно кафе. По улице шли люди с зонтами — начинался тот мерзкий февральский дождь пополам со снегом, который не то чтобы дождь и не то чтобы снег.
— Знаешь, что самое противное? — сказала она. — Не то, что он хочет денег. А то, что он тот ремонт помнит совсем не так, как я.
* * *
Наташа всё-таки настояла, чтобы Нина сходила к настоящему юристу — не для того, чтобы сразу судиться, а чтобы понимать расклад. «Одно дело я тебе по-соседски, другое — человек, который в этом варится каждый день. Заплати за консультацию, это того стоит».
Юрист оказался немолодым усталым мужчиной в тесном кабинете, где на подоконнике грустил кактус, а на стене висел диплом в рамке и календарь с котятами — явно чей-то подарок. Он выслушал Нину, не перебивая, делая пометки в блокноте мелким почерком.
— Дарственная при вас? — спросил он.
Нина достала копию. Он посмотрел, кивнул.
— Хорошо. Значит, так. По базе — квартира ваша личная. Статья тридцать шесть Семейного кодекса: подарено вам, лично, в дар, значит, в раздел не идёт. Это ваша стартовая позиция, и она сильная. Запомните это слово — сильная.
— Мне так и сказали.
— Правильно сказали. Теперь про ремонт. — Он отложил ручку. — Ваш муж, если он не совсем без головы, будет заходить через статью тридцать семь. Личное имущество можно признать совместным, если в браке в него вложились так, что стоимость значительно выросла. Обратите внимание на два слова: «значительно» и «выросла». Не «сделали ремонт», а «значительно выросла стоимость». Это не одно и то же.
— А в чём разница?
— В деньгах и в доказательствах. — Юрист откинулся на спинку кресла, оно скрипнуло. — Поклеить обои, постелить ламинат, повесить новую люстру — это поддержание жилья в нормальном состоянии. Косметика. Суды такое, как правило, значительным улучшением не признают. А вот перепланировка, замена инженерных сетей, остекление, перенос коммуникаций — это уже капитальные вложения. Тут суд может задуматься. Но — и это самое важное — доказывать всё это будет он. Он должен принести суду: чем занимались, на какие деньги, что это его средства или его труд, и, главное, заказать оценку — сколько квартира стоила до вложений и сколько после. Разницу, и то, что она «значительная», доказывает истец. То есть он. Не вы.
— У нас нет никаких чеков. Одиннадцать лет прошло.
— Это, как ни странно, чаще играет против него, чем против вас. — Юрист чуть улыбнулся. — Нет документов — трудно доказать сумму вложений и их источник. Он может ссылаться на свидетелей, на фотографии «до и после», но это шаткая база. Хотя оценщик, конечно, и без чеков прикинет, что квартира в текущем состоянии стоит дороже, чем убитая хрущёвка с газовой колонкой.
— И чем это кончится?
— А вот этого вам никто не скажет заранее. — Он развёл руками, совсем как Наташа накануне. — Может кончиться отказом — если суд решит, что вложения не доказаны или не значительны. Может кончиться тем, что часть квартиры признают совместной — не половину, а именно ту долю, на которую, по мнению суда, выросла стоимость благодаря общим вложениям. И эту долю уже поделят между вами. Практика разная, честно вам говорю. Многое зависит от конкретного судьи, от оценки, от того, как каждая сторона соберёт дело.
Нина смотрела на кактус на подоконнике.
— То есть надёжного ответа нет.
— В таких делах надёжный ответ бывает только один. — Юрист закрыл блокнот. — Договориться до суда. Потому что суд — это год, деньги на юристов, деньги на оценку, нервы, и в конце всё равно рулетка. А мировое соглашение вы пишете сами, под себя, с той цифрой, которая устроит обоих. Я вам как юрист, который зарабатывает на судах, честно говорю: судиться вам обоим невыгодно. Выиграет тут только моя братия.
Он проводил её до двери.
— И ещё, — сказал он на прощание. — Если решите договариваться — оформляйте всё бумагой. Соглашение о разделе, у нотариуса, чтобы через год он не передумал. Устные договорённости на кухне юридической силы не имеют. Вообще никакой.
* * *
Костя приехал за коробками вечером, как и обещал. Нина открыла ему, и он вошёл — по-хозяйски, но с той лёгкой опаской, с какой в чужой уже дом входит человек, который ещё вчера считал его своим.
Он собирал книги, свои диски, какие-то инструменты из кладовки. Нина сидела на кухне и не мешала. Слышала, как он ходит по комнате, как открывает и закрывает ящики. Потом он появился в дверях кухни с коробкой в руках.
— Я узнавал, — сказал он. — Насчёт квартиры.
— Я тоже узнавала.
Он поставил коробку на пол. Сел напротив, хотя она его не звала.
— Нин, я не хочу воевать. Правда. Но пойми и ты меня. Я в эту квартиру пять лет жизни вложил. Мы вместе всё это делали. Я вот этими руками, — он показал ладони, — стены штробил. И теперь мне что, встать и уйти с рюкзаком? Как будто меня тут и не было?
— Тебя тут было. Одиннадцать лет тебя тут было. — Нина говорила ровно, и это давалось ей тяжелее, чем если бы она кричала. — Но квартиру подарила мне бабушка, Костя. Лично мне. Ты сам тогда сказал — правильно, спокойнее всем. Помнишь?
— Тогда было тогда.
— А сейчас что?
Он молчал. Смотрел на свои руки.
— Сейчас я остаюсь без ничего, — сказал он наконец, тихо. — Вот что сейчас. Мне сорок три. У меня съёмная будет, кредит и алименты. А у тебя квартира. Тебе легко быть благородной, когда у тебя есть куда вечером прийти.
И вот тут Нине стало почти жаль его — на одну секунду. Потому что в этом было что-то настоящее, что-то не про юристов и не про статьи. Просто испуганный сорокатрёхлетний мужчина, который вдруг понял, что жизнь надо начинать заново и с нуля.
Но она вспомнила бабушкин синий воротник, брошку-камею, и голос: «Пусть будет твоё».
— Юрист сказал тебе про статью тридцать семь? — спросила она.
Костя вскинул голову — не ожидал, что она знает слова.
— Про то, что личное имущество могут признать общим, если стоимость значительно выросла из-за ремонта. Да, мне тоже это сказали. — Нина сложила руки на столе. — Только там ещё сказали, что доказывать это будешь ты. Что нужны чеки, договоры, оценка. Что нужно доказать, что вкладывался именно ты, именно значительно, и что это подняло цену. У тебя есть чеки, Костя?
Он молчал.
— У меня тоже нет. Их ни у кого нет. Но квартира записана на меня, дарственная у меня на руках, и по умолчанию она моя. А ты — тот, кто должен убедить суд, что это не так. Это разные весовые категории, понимаешь? Тебе — доказывать. Мне — просто показать бумагу.
— То есть ты решила судиться, — сказал он глухо.
— Я не решила ничего. Это ты приехал сегодня и сказал, что половина твоя. Я просто узнала, как оно на самом деле. И оказалось, что «на самом деле» — это не «твоё», не «моё», а «как решит суд». И знаешь, что самое смешное? — Она невесело усмехнулась. — Мы можем потратить год и все деньги на юристов и оценщиков — и он всё равно может решить и так, и так. Никто тебе не гарантирует половину. И мне никто не гарантирует, что я отобьюсь целиком.
Костя долго смотрел на неё. За окном опять начал скрести дворник — или это был уже другой дворник, ночной.
— И что ты предлагаешь? — спросил он.
— Ничего пока не предлагаю. — Нина встала, включила чайник — по привычке, для чего-то надо было занять руки. — Я предлагаю тебе подумать. Ты можешь пойти в суд и попробовать доказать свою тридцать седьмую статью. Может, докажешь. Может, тебе отдадут какую-то долю — не половину, а сколько-то, на сколько квартира, по мнению оценщика, подорожала. А может, откажут, и ты останешься с судебными расходами и без всего. Это лотерея, Костя. Дорогая и долгая.
— А второй вариант?
Нина обернулась. Чайник за её спиной начал гудеть, набирая.
— А второй вариант мы можем обсудить как взрослые люди. Без юристов, которые накручивают нас друг на друга, потому что им за это платят. Ты правда работал в этой квартире. Это правда. И я не хочу выкидывать тебя с рюкзаком — не потому, что обязана, а потому что мне так не хочется жить дальше. Но и половину квартиры, которую мне подарила бабушка, я тебе не отдам. Где-то посередине, наверное, есть цифра, с которой мы оба сможем спать.
Костя опустил голову. Чайник щёлкнул, выключился. В наступившей тишине было слышно, как за стеной у соседей работает телевизор.
— Я подумаю, — сказал он.
Он поднял коробку, пошёл к выходу. Уже в прихожей остановился, не оборачиваясь.
— А ремонт был хороший, — сказал он. — Правда хороший. Мы с тобой тогда… ну.
— Я знаю, — сказала Нина. — Я помню.
Дверь закрылась — мягко, как всегда.
* * *
Свекровь позвонила на следующий день, в обед, когда Нина была на работе. Нина вышла в коридор, чтобы поговорить.
— Ниночка, — голос Веры Павловны был мягкий, тёплый, тот самый, каким она одиннадцать лет называла её доченькой. — Ты не подумай, я не лезу. Но я мать. Я не могу смотреть, как ты моего сына на улицу выставляешь.
— Вера Павловна, я никого не выставляю.
— Ну как же не выставляешь. Он мне вчера звонил, чуть не плакал. Мужчина, взрослый, а голос дрожит. Говорит, отдала всё этой квартире, а теперь уходи с чемоданом. Ниночка, ну разве так по-человечески?
Нина прислонилась к стене. За стеклянной дверью переговорной коллеги обсуждали какой-то отчёт, смеялись.
— Вера Павловна, квартиру мне подарила бабушка. Вы это знаете. Вы были на нашей свадьбе, вы всё знаете.
— Подарила, подарила, — в голосе свекрови прорезалось что-то жёстче. — А ремонт кто делал? Костя мой спину гнул. Я сама видела, он ко мне приходил весь измотанный. И теперь это всё, значит, тебе, а ему шиш? Где справедливость-то, Нин? Вы одна семья были. Была бы ты поумнее, поделили бы по-хорошему, пополам, и разошлись как люди.
— Пополам не будет, — сказала Нина. Ровно. Ей стоило усилий говорить ровно. — Ремонт мы делали вместе, и это я не отрицаю. Но квартира моя, и половину я не отдам. Мы с Костей это уже обсуждаем сами.
— Ой, «обсуждаем». — Вера Павловна усмехнулась. — Ты юристов уже наняла, я знаю. Костя сказал. Ну и правильно, что он тоже юриста нашёл. Пусть теперь юристы решают, раз ты по-родственному не хочешь.
— Это вы ему юриста нашли, Вера Павловна?
Пауза. Короткая, но Нина услышала в ней ответ.
— Я сыну помогаю, чем могу, — сказала свекровь наконец. — Как любая мать. А ты как хочешь.
Она положила трубку. Нина постояла ещё немного в коридоре, глядя на телефон. Теперь стало понятнее, откуда взялся тот вчерашний «знающий человек» и это уверенное «половина моя». Костя один, может, и не решился бы. А вот Костя, которому мама каждый вечер говорит, что его обобрали, — этот решится.
Ей стало не столько обидно, сколько устало. Как будто она воевала не с одним человеком, а с целым семейным хором, который пел одну и ту же ноту: отдай.
* * *
Вечером Нина позвонила бабушке в деревню. Просто так — не собиралась ничего рассказывать. Хотелось услышать голос.
Тамара Ивановна взяла трубку не сразу — телефон у неё лежал где-то далеко, и было слышно, как она идёт, шаркая, и ворчит на кота.
— Алё, Ниночка? Ты чего это на ночь глядя? Случилось что?
— Ничего, бабуль. Соскучилась. Как ты там?
— Да что мне сделается. Огурцы вот засолила. Кот обнаглел, спит на моей подушке, паразит. — Бабушка помолчала. — А ты чего звонишь-то? Я ж тебя, егозу, наизусть знаю. Голос у тебя не тот.
Нина закрыла глаза. Она не хотела грузить восьмидесятилетнего человека, но обмануть бабушку по телефону было ещё сложнее, чем в глаза.
— Мы с Костей расходимся, бабуль.
Трубка молчала. Потом Тамара Ивановна вздохнула — долго, глубоко.
— Ну вот. Дождались. — В голосе не было ни злорадства, ни удивления. — Я, Ниночка, тебе тогда неспроста квартиру-то на тебя одну писала. Не потому, что Костю не любила. Хороший он парень, что уж. А потому, что жизнь — она длинная и всякая. И мужчина, он какой хороший ни будь, а когда доходит до угла — про угол думает. Про свой угол. Это не грех, это природа. Ты только квартиру-то никому не отдавай, слышишь? Она твоя. Я тебе её от чистого сердца и от большого ума отдавала.
— Он ремонт вспоминает, бабуль. Говорит, вложился, значит, половина его.
— А чек он тебе показал? — неожиданно резко спросила бабушка.
Нина усмехнулась сквозь подступившие слёзы.
— Нет, бабуль. Чека нет.
— Ну и всё тогда. Нет чека — нет разговора. — Тамара Ивановна помолчала. — Ты, Ниночка, только вот что. Ты с ним по-людски. Не звереть. Он не враг тебе, он просто теперь чужой. Разница есть. Отдай ему сколько не жалко, чтоб совесть твоя спала спокойно, — но не квартиру. Квартиру не трожь. Это тебе бабка сказала, а бабка своё дело знает.
Они поговорили ещё немного — про огурцы, про кота, про то, что летом Нина обязательно приедет. Положив трубку, Нина ещё долго сидела в темнеющей комнате и не включала свет.
* * *
Нина осталась одна в квартире, которую они когда-то сделали вдвоём. Прошлась по комнате. Провела ладонью по стене, которую они вместе выравнивали, — гладкая, ровная, чужими руками уже не отличишь, где чей был труд. Постояла у ниши, где раньше был встроенный шкаф. Посмотрела на балкон, который они застеклили в то лето, когда были ещё совсем молодыми и думали, что впереди только хорошее.
Она не знала, чем это кончится. Согласится ли Костя договориться — или всё-таки пойдёт в суд, потому что обида окажется сильнее расчёта. Признают ли квартиру частично общей, если дойдёт до дела, — или бабушкина дарственная перевесит их общий ремонт. Сколько будет стоить эта цифра «посередине» и хватит ли у неё самой сил её назвать.
Она достала из шкафа старую жестяную коробку из-под печенья, где бабушка когда-то хранила документы, а теперь хранила Нина. Открыла. Сверху лежала та самая дарственная — пожелтевшая по краям, с бабушкиной подписью, крупной и старательной. «Дарю моей внучке». А под ней, Нина только сейчас заметила, лежал сложенный вчетверо листок в клеточку. Она развернула.
Бабушкиным почерком, тем самым, крупным и старательным: «Ниночка. Бумага бумагой. А ты живи по совести, как сможешь. Только себя не потеряй».
Нина сидела на полу посреди отремонтированной комнаты, держала в руках два листка — один с печатью, другой из школьной тетрадки, — и не знала, какой из них сейчас весит больше.
За окном шёл снег пополам с дождём. Дворник внизу дошёл до конца тропинки и, наверное, начал сначала.
***
