Будильник я заводила на пятнадцать минут седьмого. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, шла в ванную комнату. Холодная вода, быстрый слой тонального крема, купленного по акции, чтобы замазать синяки под глазами, пара взмахов щеткой по волосам.
Старый халат в мелкий цветочек я аккуратно складывала и прятала на нижнюю полку шкафа, а к завтраку выходила в опрятных домашних брюках и свежей блузке.
Муж не должен видеть тебя растрепанной – этому меня учила еще мать, и я держала спину прямо, а голос бодрым все тридцать с лишним лет. А когда тело перестает слушаться, сделать уже ничего нельзя. Мне было пятьдесят шесть, и я знала: стоит женщине слечь, как мужчина тихо испаряется.
Если не подаст на развод, то просто начнет задерживаться в гараже, на работе, у друзей, на даче. Кому нужна обуза?
***
Тридцать три года с Виктором мы прожили спокойно. Квартира-трешка в спальном районе, дочь Аленка, давно съехавшая на Петроградку в съем, дача на шестом километре.
Витя работал инженером-проектировщиком, я преподавала литературу в колледже. С годами мы притерлись, как детали старого советского механизма. Бури улеглись, остались совместные походы в ТЦ по субботам, привычка Вити ворчать на ведущих вечерних новостей по телевизору и мои фирменные сырники по воскресеньям.
Я знала, сколько ложек сахара ему нужно в чай, а он помнил, что я на дух не переношу запах кинзы.
Все полетело вверх тормашками в один промозглый ноябрьский вторник. На углу Садовой коммунальщики не посыпали песком обледенелый асфальт, припорошенный первым снегом. Я поскользнулась в своих новых, якобы зимних сапогах на рифленой подошве.
Глухой хруст, острая, ослепляющая вспышка боли в бедре – и вот я уже лежу в грязной снежной каше, а мимо торопливо идут чьи-то серые и черные ботинки. Скорая ехала долго. Внутри машины стоял тяжелый дух старой резины, бензина и спирта.
Потом – слепящие лампы приемного покоя, лязг металлических инструментов…
– Оскольчатый перелом шейки бедра со смещением, – сухо бросил хирург, разглядывая мутный черно-белый снимок на просвет. – Месяц строго в постели, потом ходунки, костыли. И это при хорошем раскладе.
Через две недели меня привезли домой. Витя нанял грузчиков, чтобы поднять меня на четвертый этаж, лифт в нашем подъезде снова остановился. Меня уложили на нашу широкую кровать, поверх которой муж уже постелил гудящий противопролежневый матрас.
Я лежала на спине, не в силах даже повернуться на бок. Каждое движение отдавалось тупой, пульсирующей болью в металлической конструкции внутри моей ноги. В горле стоял сухой ком.
Я слышала, как Витя гремит кастрюлями на кухне, как шумит вода в кране, и представляла, как он злится.
Ему пятьдесят восемь, у него должность, чертежи, сроки сдачи объектов. А тут я – потная, с сальными волосами, прикованная к постели, неспособная даже дотянуться до стакана с водой на прикроватной тумбочке. Я ждала, что через неделю он найдет повод сбежать из этой спальни, где теперь стоял дух камфоры и лекарств.
В первое утро я проснулась от громкого щелчка электрического чайника. За окном было еще темно, мутное, серое зимнее утро. В коридоре тяжело скрипнули половицы. Дверь открылась, и вошел муж. В руках он держал старый пластиковый поднос с выцветшим рисунком клубники.
На нем стояла моя пузатая синяя чашка с растворимым кофе. Рядом на тарелке криво лежал кусок хлеба с толстым ломтем сыра.
Витя поставил поднос на тумбочку, сдвинув в сторону картонные упаковки с обезболивающим. Подтянул домашние тренировочные штаны и сел на край кровати. Матрас под ним глубоко прогнулся.
– Ну, как ты – поинтересовался он. – Давай, Людок, поднимайся потихоньку. Завтракать будем.
– Тебе на работу собираться надо, – прохрипела я, отворачивая лицо к стене, чтобы он не видел моих опухших, красных век. – Поставь. Я сама потом поем. Иди.
– А я отпуск взял, – он потянулся и поправил сбившийся пододеяльник.
Пальцы у него были шершавые, с въевшимися пятнами от синей ручки.
– За свой счет. Начальство поорало и отпустило. Так что времени у нас навалом.
Я думала, это бравада. Хватит его на пару дней. Но потянулись долгие, вязкие зимние дни. По утрам он приносил в спальню синий пластиковый таз с теплой водой. Клал на подушку махровое полотенце, чтобы не намочить наволочку, и неумело, жесткой поролоновой губкой протирал мне лицо и шею.
Потом брал мою массажную щетку и долго расчесывал мне спутанные за ночь волосы. Он тянул слишком сильно, иногда делал больно, я шипела сквозь зубы, но молчала.
Вечерами он втирал мне в здоровую ногу и поясницу аптечную согревающую мазь. Мазь воняла ментолом и чем-то резким, химическим. Витя сопел, с силой разминая мои затекшие мышцы. Его суставы похрустывали. Пока массировал, монотонно рассказывал о своих бытовых делах.
Я смотрела на потолок и ждала подвоха. Злилась на свою беспомощность и, сама того не желая, срывалась на нем.
– Ты суп пересолил, – цедила я, отодвигая тарелку.
Жижка с разваренной вермишелью плескалась о края фарфоровой миски.
– И морковку не обжарил. Разве это можно есть?
– В следующий раз обжарю, – спокойно отвечал он, забирая тарелку и вытирая каплю бульона со столика.
Ни крика, ни упрека.
Я отворачивалась к стене, сжимая в кулаке край простыни. Я хотела, чтобы он наорал на меня, с размаху швырнул тарелку в раковину, ушел, с силой хлопнув входной дверью. Это было бы понятно. А его методичное, ежедневное вытирание пыли, варка вязких каш и стирка моего белья пугали.
Это походило на отбывание тяжелой повинности, за которую мне потом выставят счет.
Прошел месяц. В один из субботних дней в коридоре раздался резкий, дребезжащий звонок в дверь. Витя пошел открывать. Я услышала густой бас Игоря, Витиного бывшего однокурсника.
Зашуршала куртка в прихожей, стукнули о паркет тяжелые зимние ботинки.
– Фух, ну и холодище на улице, – басил Игорь, тяжело дыша. – Держи, я тут коньяк взял, колбасы краковской палку, сыра. Как она?
– Лежит, – коротко бросил Витя.
Они ушли на кухню. Дверь в мою спальню осталась приоткрытой на пару сантиметров. Сквозь узкую щель в комнату потянуло копченой колбасой и табаком, Игорь явно дымил в открытую форточку, несмотря на мои давние запреты дымить в квартире. Зазвенели стеклянные стопки. Скрипнула по линолеуму металлическая ножка табуретки.
Я лежала абсолютно неподвижно. Противопролежневый матрас подо мной мерно жужжал компрессором, поочередно надувая и сдувая секции.
– Ну, рассказывай, – донесся до меня голос Игоря, за которым последовал звук наливаемой жидкости, бульканье из горлышка. – Сдал ты, Витек. Синяки вон какие. Брюки висят, ремень на последнюю дырку затянул.
Раздался глухой стук стопки о столешницу. Видимо, выпили.
– Нормально, – глухо отозвался муж.
Зашуршал целлофановым пакетом, застучал ножом по разделочной доске.
– Вчера вон сама села на кровати. Без опоры. Спина вся мокрая была от натуги, но села.
– Села – это хорошо, – Игорь громко зачавкал колбасой. – Но ты себя-то в зеркало видел? Ты же не спишь совсем. Тебе под шестьдесят, давление скачет. Ты сиделку нашел?
– Нет.
– Глупо, – беззлобно, но твердо произнес Игорь, чиркнув зажигалкой. – Я ж тебе телефон агентства скидывал. Заплатил полтинник в месяц – и все. Приходит специалист в халате, моет, кормит, судна таскает. А ты на работу выйдешь. Ты же свой проект бросил на пацанов желторотых, они там такого начертят… Нельзя так, Виктор. Жизнь не кино, на паузу не поставишь.
У меня похолодело внутри. Я перевела взгляд на свои руки, лежащие поверх пододеяльника, кожа сухая, покрытая мелкой сеточкой старческих морщин, ногти давно не стрижены. В груди что-то плотно сжалось, мешая сделать полноценный вдох.
В каждом слове Игоря была железобетонная, практичная мужская логика. Зачем гробить себя возле стареющей неподвижной жены? Я закрыла глаза, приготовившись услышать согласное, усталое мычание Виктора.
На кухне долго молчали. Только чайник закипал, звук постепенно перерастал из тихого шипения в громкий гул. Щелчок.
– Не звонил я в агентство, – Витя чем-то звякнул, собирая посуду со стола. – И не буду.
– Почему? Жалко денег? Да я одолжу, если надо!
– При чем тут деньги, Игорек? – Витя тяжело вздохнул, стул под ним протяжно скрипнул. – Специалист будет ее ворочать? Мыть? Она же гордая, Люда-то. Она со стыда сгорит, если кто посторонний ее в таком виде застанет.
– А перед тобой ей, значит, не стыдно? Ты мужик ее!
– Вот именно. Мужик. Муж.
Витя замолчал на несколько секунд. Потом заговорил тише, но все равно я слышала каждое слово:
– Я когда ее в приемном покое увидел… У меня внутри все оборвалось. Я ведь привык за эти годы, что она мельтешит по дому, гладит, готовит. Как шкаф. Как стол. Всегда на месте.
– Хм…
– А тут понял, не станет ее – и мне конец. Пусто станет, возвращаться некуда. Я, Игорек, не сиделка при ней. Я ее люблю. Да… Наливай давай, ну тебя.
На кухне больше не произнесли ни слова. Снова коротко звякнуло стекло. А я отвернулась к стене и уткнулась лицом в жесткую ткань наволочки. Слезы текли по переносице. Я не всхлипывала, только часто-часто дышала. Пальцы с силой комкали край пододеяльника. Оказалось, не нужно просыпаться в шесть утра и мазать лицо тональным кремом, чтобы тебя не бросили.
Через полчаса хлопнула входная дверь, щелкнул замок. В коридоре раздались тяжелые шаги. Витя вошел в спальню. Он подошел к кровати, увидел мои мокрые блестящие щеки и испуганно застыл на месте.
– Ты чего? – он наклонился надо мной. – Нога затекла? Больно?
Я мотнула головой и протянула к нему руку. Он неловко присел на край, матрас снова скрипнул. Витя осторожно взял мою ладонь своими жесткими пальцами. Я почувствовала подушечкой большого пальца старый, выпуклый шрам на его пальце, оставшийся еще с универских времен.
– Все хорошо, Вить, – сдавленно прохрипела я. – Поправь мне подушку, пожалуйста.
Он кивнул, обхватил меня за плечи и бережно приподнял над кроватью. Я уткнулась лицом в его фланелевую рубашку. От нее шел запах дома.
Нашего дома.
