На новом ламинате в коридоре чернели две полосы — от порога до кухни. Марина присела, потёрла пальцем: не оттиралось. В прихожей стояло девять пар обуви, из них две её.
Из кухни шёл детский рёв и голос золовки:
— Мирошенька, не ори, сейчас бабушка кашки даст.
Тамара выглянула с полотенцем на плече.
— Маришк, ты чего в дверях застряла? Проходи, дома же.
— Тамар. Чья обувь?
— Так Оксанка приехала. С малыми. Я тебе не сказала разве?
— Не сказала.
— Ну вот говорю.
Марина прошла к комнате дочери. Строительную плёнку, которой был завешен проём, кто-то отодрал и скрутил жгутом на гвозде. На полу лежали два матраса, между ними стоял раскрытый чемодан.
— А Даша где спать будет?
— С вами. Ей же лучше, с мамкой.
Переехали в феврале. До этого девять лет прожили в однушке тридцать три метра: Марина, Игорь и Даша, которая последние три года спала за шкафом, потому что ей двенадцать, а не пять.
Однушку продали за три шестьсот. Дом свекрови в Сасово — за миллион четыреста. Свекровь умерла четыре года назад, наследников было двое: Игорь и Тамара. Тамара тогда сама пошла к нотариусу и написала отказ от своей доли в пользу брата. Сама предложила — у тебя ребёнок, ты в городе, тебе нужнее. Игорь сказал: Том, я в долгу. Она махнула рукой: свои люди, сочтёмся.
Взяли трёшку в новом доме в Дашково-Песочне. Шестьдесят восемь метров, черновая отделка, ипотека два двести на пятнадцать лет. Тридцать пять с половиной пятого числа каждый месяц.
Ремонт делали сами. К июлю успели стяжку, покраску, ламинат в двух комнатах, электрику наполовину. Кухонный гарнитур перевезли из однушки, без трёх дверец. Ванная стояла в грунтовке: плиточник Артём записан на двадцатое, аванс двадцать тысяч отдан ещё в мае. Дверей не было ни одной. Пять штук с коробками и установкой — девяносто шесть тысяч, сорок восемь внесли предоплатой, доставку ждали двадцать второго.
Марине сорок один, работает в строительном гипермаркете, отдел напольных покрытий, одиннадцатый год. Игорю сорок пять, электромонтёр на заводе, сутки через трое. Тамара старше брата на семь лет, всю жизнь в школьной столовой, отпуск у неё в июле.
Позвонила она пятого, прямо с вокзала.
— Маришк, мы с Данькой на три денёчка. Ему документы подать. Ты не серчай, что без предупреждения, я Игорьку говорила.
Игорю она ничего не говорила. Игорь был на смене.
Девятого подъехал Валера. Одиннадцатого — Оксана с Кирой и Мироном.
Ночью Марина сидела на кухне на табуретке. Игорь пришёл со смены в час, сел напротив прямо в рабочих штанах.
— Мариш, ну а что я сделаю.
— Позвонить и сказать: Том, у нас стройка.
— Она и так знает, что стройка.
— Знает. И едет.
Игорь потёр лицо ладонями.
— Три дня же.
— Сегодня одиннадцатое. Приехали пятого.
— Ну документы. Двадцать пятого последний день подачи, парню в институт надо.
— Парню надо. Валере зачем надо? Оксане с двумя зачем надо?
— У Оксанки муж на вахте до сентября.
— И что, он ей квартиру с собой увёз?
Игорь открыл холодильник, поднял крышку кастрюли, поставил обратно.
— Пусто.
— Да. Я во вторник брала пять кило картошки и три курицы. Сегодня суббота.
В понедельник утром на кухне сидели все, кроме Данилы: тот уехал в приёмную комиссию. Валера чинил ручку на шкафчике. Кира каталась по коридору на табуретке, добавляя к чёрным полосам новые.
— Кира, слезь, пожалуйста.
— Ой, да что ей будет, — отозвалась Оксана. — Она ж лёгкая.
— Не ей. Полу.
Тамара поставила локти на стол.
— Маришк. Я ж не в упрёк. Но ты скажи мне честно, по-родственному. У вас третья комната стоит пустая. Пустая, Мариш. Ни кровати, ничего. А ты над ней как собака на сене. Мы тебе кто, чужие?
— Там будет кабинет.
— Кабине-ет, — повторила Тамара. — Кому кабинет-то? Игорёк у нас профессор?
— Мне. Я сметы дома считаю.
— Считай на кухне, чего тебе.
— Тамар.
— Я ж не в упрёк. Я к тому, что люди вон по три семьи в двушках живут и ничего, в тесноте да не в обиде. А тут семьдесят метров пустует, и сыр-бор из-за одной комнаты.
Марина взяла с сушилки чашку.
— В тесноте — да. В обиде — вот это как раз про меня.
Тамара засмеялась и повернулась к Оксане:
— Слыхала, какие мы обидчивые стали. Метры, они характер портят.
Через два дня, в третьем часу ночи, позвонили в дверь. На площадке стояла Любовь Ивановна снизу, в халате, с фонариком от телефона.
— Мариночка. У меня с потолка льёт.
Марина побежала в ванную. Под старой ванной, которую оставили до плитки, стояла лужа, гибкая подводка была свёрнута набок и шипела.
— Валер! — она стучала в комнату. — Валера, вставай.
Валера вышел, посмотрел, сказал:
— Ага. Сорвало.
— Ты её позавчера подтягивал.
— Подтягивал. Так она и держалась. Это дело такое.
Стояк перекрыли в час пятьдесят. У Любови Ивановны провис натяжной потолок в коридоре и вздулись обои у входа. Слить, переустановить, переклеить — тридцать четыре тысячи, мастер посчитал утром при всех.
— А мы при чём? — сказала Тамара, глядя, как Марина пишет соседке расписку. — У тебя трубы паршивые. Экономили, вот и результат.
— Трубам полгода.
— Значит, руки не оттуда у застройщика. Валер, ты ж говорил.
— Ага, — сказал Валера.
В субботу Марина села за стол и сказала как есть.
— Слушайте меня, пожалуйста, все. В понедельник, двадцатого, приходит плиточник. Ванная закрывается на три дня, там будет пыль и штроборез. Горячей воды нет с пятнадцатого, стояк отключён по графику до двадцать четвёртого, объявление в подъезде висит с июня. Двадцать пятого Даня подаёт последние документы. Двадцать шестого я вам беру билеты. Сама, за свои.
Мирон стучал ложкой по коробке из-под ламината.
Тамара откинулась.
— Ой, барыня какая. Билеты она нам возьмёт.
— Возьму.
— Мы не графья, Мариш. Помоемся из ковшика, не растаем. Я в бараке росла, у нас на восемь комнат одна колонка во дворе была.
— Я не про мыться. Я про то, что двадцать шестого дом опять становится стройкой.
— А ты плиточника перенеси, — сказала Оксана. — В смысле, в чём проблема-то.
— В том, что аванс отдан и человек не резиновый.
— Так пусть вернёт.
Игорь до этого молчал. Тут он встал, взял телефон и вышел на площадку. Вернулся минут через восемь.
— Мариш, я двери отменил.
— Что?
— Ну а зачем сейчас двери. Пыль, люди живут, попортим. Потом закажем.
Марина очень медленно вытирала руки о полотенце, которое и так было сухое.
— Сорок восемь тысяч.
— Вернут на карту. В течение десяти дней.
— Не вернут. Вернут за вычетом.
— Ну вычтут пять, ну шесть.
Тамара кивала.
— Правильно, Игорёш. Двери — баловство. Занавесочку повесил и живи.
В воскресенье Марина вернулась со смены и увидела, что Даша стоит в своей комнате и не заходит.
Стена, которую в мае красили специальной краской под мел — три четыреста банка, Марина взяла по акции, ждала полтора месяца, — была ободрана. Не поцарапана. Ободрана лоскутами, до штукатурки, кусками с ладонь. Перед лагерем Даша написала на ней мелом список: стол, лампа, полка, дверь. Списка не было.
— Мы туда расписание клеили, — объяснила Тамара из коридора. — Двусторонним, чтоб не падало. Кто ж знал, что она такая нежная. За такие деньги могли бы и получше делать.
Даша сказала:
— Там у меня было написано.
— Господи, мел. Заново напишешь.
— Не напишу. Она облезла.
— Ой, трагедия. Стенка.
Марина взяла дочь за плечо, вывела на кухню, поставила воду и стала мерить гречку стаканом. Раз, два, три. До десяти не досчитала: пришёл Валера спрашивать, где ключ на семнадцать.
Двадцатого, в понедельник, Марина вышла на кухню в шесть. Там уже сидели Тамара, Валера и Оксана. Вид у них был как у людей, которые давно проснулись и всё решили.
— Маришк, мы тут посовещались, — сказала Тамара. — До конца августа побудем.
Марина поставила чайник.
— По пунктам. Кто и почему.
— Ты как следователь прям.
— По пунктам, Тамар.
— Даню одного в общежитие бросать нельзя, пока приказы не вышли, до девятого. Оксанке одной с двумя тяжело, у неё Мирон зубы режет. Валера тебе шкаф соберёт и розетки доделает, ему две недели надо. Ну и я. Я в отпуске до тридцатого, куда я одна поеду.
— В свой дом, — сказала Марина.
— Слушай, а ты хамка, оказывается.
— Через два часа придёт Артём с напарником. С восьми будет штроборез. Пыль пойдёт по всей квартире, ванная закроется до среды. Я вас не пугаю, я говорю, чтобы вы решили, где вам с детьми лучше.
— Ты нас не пугай. Мы пуганые.
Артём пришёл в восемь ноль пять, с помощником и двумя мешками клея.
Марина в тот день не кричала и посуду не била.
Она отвезла Дашу к однокласснице на дачу под Солотчей на неделю, отдала её матери две тысячи на продукты. Вернулась. Купила еду отдельно на троих, положила на верхнюю полку холодильника и приклеила бумажку: «наше». Достала из коробки вторую кастрюлю, маленькую, и варила теперь только себе, Игорю и дочери. Стирку ставила раз в день, свою. Полотенца выдала по одному на человека и больше не выдавала.
К среде в квартире висела пыль от плиточного клея, вода была холодная и стояла в ванне в двух вёдрах, потому что напор в стояке дали слабый. Валера мылся из ковшика и говорил, что нормально. Оксана мыла Мирона на кухне в тазу и говорила, что это не жизнь.
В четверг вернулись деньги за двери. Сорок три двести. Марина увидела уведомление на смене, между покупателем, который выбирал плинтус, и покупателем, который выбирал подложку. Вечером на карте их не было.
— Игорь.
— Даньке отдал. Взнос за общежитие, постельное, на первое время. Он поступит, Мариш, у него двести шестьдесят три балла.
— Ты у меня спросил?
— Это мои деньги были.
— Это деньги за двери в квартире, за которую я плачу половину.
— Я сказал: потом закажем.
Из комнаты выглянула Тамара:
— Ребят, вы чего шумите. Дети спят.
Оксана вызвала такси до вокзала в тот же вечер.
— Мам, я не могу. У него сыпь пошла от пыли.
— Ксан, ну потерпи.
— Не буду я терпеть.
В пятницу уехал Валера, сказав на прощание, что шкаф не собрал, потому что нет ключа на семнадцать. Данила подал последние документы двадцать пятого и уехал вечером. В коридоре остановился.
— Тёть Марин. Я вам за стену отдам. Со стипендии.
— Даня, иди уже.
— Правда отдам.
Тамара уезжала последней, в воскресенье утром. В коридоре поставила чемодан на попа, села на него и посмотрела на Марину снизу вверх.
— Ты это специально.
— Что специально?
— Всё. Плиточника своего. Воду. Кашу в кастрюльке на троих. Полочку подписала — «наше». Ты думаешь, я слепая?
— Плиточник записан с мая. Вода отключена по всему микрорайону. Я это не придумала.
— Ага. И бумажку на холодильник тебе тоже город велел приклеить.
Марина молчала.
— Я тебе этого не забуду, — сказала Тамара. — Игорёк мне брат. Родной, единственный. А ты кто? Ты пришлая. Пришла и метры считаешь.
— Я за эти метры плачу тридцать пять с половиной каждое пятое число.
— А дом материн? Дом материн я вам отдала, слышишь? Своими руками у нотариуса отписала, при свидетелях. Я могла свою половину забрать и в ус не дуть. И вот она, благодарность. Мыло на верхней полке.
— Мыло я никому не считала.
— Считала. Ты всё считаешь.
Тамара встала, взялась за ручку чемодана.
— Ты Даньку так и не прописала.
— Не прописала. Квартира в залоге у банка, а выписать потом можно только через суд.
— Вот. Вот про это я и говорю.
Колёсики стукнули о порог.
Двадцать девятого июля в дверь позвонили в десять утра. На площадке стояли две женщины. Одна показала удостоверение, вторая держала папку.
— Отдел опеки и попечительства. К нам поступило обращение по условиям проживания несовершеннолетней.
Марина отступила от двери и пустила.
Прошли по квартире. В ванной пахло свежим клеем, плитка лежала до половины. В коридоре стояли коробки. В комнате Даши были кровать, стол, лампа, ободранная стена и коробка с фломастерами на полу.
— Ребёнок где спит?
— Здесь.
— Ремонт давно идёт?
— С февраля. Своими силами.
— В обращении указано, что в квартире нет межкомнатных дверей и ребёнок живёт в строительной пыли.
— Двери мы заказывали. Заказ отменили.
— Кто отменил?
— Муж.
Даша пришла со двора в середине проверки, встала в дверях и на вопросы отвечала сама.
— Ты где спишь?
— Тут. Вон кровать.
— А раньше?
— Раньше на матрасе у мамы в комнате. У нас тётя Тамара жила, с ней ещё шесть человек. Мама на всех готовила.
— И как ты к этому относишься?
— Ну жесть, конечно.
Женщина с папкой записала это слово в слово.
Потом спустились к Любови Ивановне. Та вышла на площадку и говорила громко, на весь этаж:
— Да вы что, девочки. Марина золотая. У них тут родня жила три недели, семь человек, я лично по головам считала, когда они в лифт грузились. Она их всех кормила, я по запаху знала, когда она курицу ставит. И потолок она мне оплатила, хотя это ихний Валера краны крутил. Расписку писала. Показать?
— Не надо расписку.
— А я покажу.
Ответ пришёл через неделю заказным письмом. Условия признаны удовлетворительными. Оснований для постановки семьи на учёт не имеется. Проведение ремонтных работ в жилом помещении само по себе не свидетельствует о нарушении прав несовершеннолетнего.
Игорь читал бумагу дважды.
— Кто-то из соседей написал. Из тридцать восьмой, наверное, им всё не так.
— Игорь.
— Что?
— Ты сам-то в это веришь?
Девятого августа позвонил Данила. Сначала сказал, что прошёл на бюджет, двести шестьдесят три балла хватило впритык, и общежитие дали. Потом помолчал.
— Тёть Марин. Я должен сказать. Мать заявление писала. Я при этом был, я и печатал, она в телефоне не умеет.
Марина держала трубку и смотрела на бумагу с печатью.
— Я ей сказал: мам, не надо. Она говорит — пусть придут и посмотрят, как она с ребёнком в бетоне живёт.
— Дань.
— Мы поругались. Я к ней теперь не езжу.
— Ты езди. Она мать.
Игорь стоял в проёме и всё слышал, потому что дверей в квартире по-прежнему не было. Он ушёл на кухню, и оттуда минут двадцать не доносилось ни звука.
В конце августа звонил Валера. Не Марине, Игорю, но Игорь включил громкую, потому что руки были в силиконе.
— Как там у вас?
— Да как. Оксанка к нам переехала. С малыми.
— Надолго?
— А куда ей. Мужик её на вахте до Нового года продлился.
— А Тома что?
— Тома ругается. Говорит, я в своём доме себе комнаты найти не могу. Мирон ночью орёт, Кирка на диване, вещи по всему дому.
— Ага, — сказал Игорь.
— Это дело такое, — сказал Валера.
Марина сидела за сметами. Когда разговор кончился, Игорь спросил:
— Слышала?
— Слышала.
— Ну вот.
— Не надо мне про неё. Мне от этого не легче.
Про деньги Марина заговорила первого сентября, когда Даша ушла к себе.
— Игорь. Надо отдать Тамаре семьсот.
Он привстал.
— С ума сошла? У неё отказ у нотариуса. Она по закону вообще никто.
— По закону никто. А половину дома мы продали и в первый взнос положили.
— Мариш, у нас платёж тридцать пять с половиной. У нас кухни нет. У нас дверей нет.
— Я не хочу, чтобы через десять лет кто-нибудь сказал мне, что я в чужом живу.
— Никто не скажет.
— Уже сказали.
Игорь походил от холодильника к коробкам и обратно. Сел.
— Вычтем тридцать четыре за потолок соседке.
— Нет. Семьсот полностью.
— Почему?
— Потому что я не хочу с ней потом ещё и про потолок разговаривать.
Расписку писал Игорь, сам, от руки, в двух экземплярах: обязуюсь выплатить семьсот тысяч частями. Первым платежом ушли те самые сорок три двести, что вернулись за двери. Дальше по пятнадцать тысяч пятого числа, после ипотеки. Больше трёх лет.
Тамара позвонила через день.
— Ты меня деньгами купить хочешь?
— Я тебе долг отдаю.
— Мне твоих денег не надо.
— Тогда переведи обратно.
Она бросила трубку. Деньги не вернулись.
Ещё через неделю позвонил Данила.
— Тёть Марин, вы только не расстраивайтесь. Мать нашим в Сасово говорит, что вы откупились.
— Пусть говорит.
— Я ей сказал, что это неправда.
— Дань. Это правда. Я откупилась.
Десятого сентября вечером Игорю позвонил кум из Шилова. Игорь послушал минуту и сказал:
— Погоди. Я у Марины спрошу и перезвоню.
Он сказал это в первый раз за четырнадцать лет.
— Кто?
— Толик. Они в октябре в Рязань, к врачу, на три дня. Спрашивает, можно ли у нас.
— Три дня — можно. С датами. И с обратными билетами на руках.
— Так и скажу.
Дверь привезли в субботу. Одну. Полотно, коробка, наличники, ручка — девятнадцать пятьсот. Установку не заказывали, за четыре месяца Марина по видео научилась и этому.
Ставили вдвоём. Игорь держал коробку в проёме и ругался на кривизну, Марина подбивала клинья и проверяла уровнем. Петли врезали стамеской, ошиблись на два миллиметра, переделали.
К шести дверь встала.
Даша пришла, тронула ручку.
— Она закрывается?
— Закрывается.
Дочь зашла к себе и закрыла дверь. Потом открыла. Потом опять закрыла. Из комнаты донеслась музыка, тихо, на треть громкости.
Марина собрала с пола стружку в ладонь, ссыпала в ведро. Провела пальцами по нижней петле — саморез сидел неплотно, шатался. Взяла отвёртку, присела и затянула. Проверила второй, третий. Провела рукой по полотну сверху вниз, снимая опилки, вытерла ладонь о штанину и пошла за тряпкой.
