В закон бумеранга Альбина всегда верила и помнила, что в жизни за все нужно платить. Поэтому возможно, и была такой добродушной. Ей сорок восемь лет, дочка Алиса уже замужем, живет неподалеку, навещают с мужем и маленьким Антошкой.
С соседкой тетей Верой они жили на одной площадке, та иногда помогала ей присмотреть за Алисой, когда ей надо было отлучиться. Жили дружно, Альбина приносила бабушке чебуреки и салаты, угощала. Родственников у нее нет, тетя Вера никогда не была замужем, и когда она уже не смогла себя обсуживать, социальные службы поместили ее в интернат для престарелых.
Стоял погожий июльский день. Воздух был душным от зноя, и даже тени под старыми липами казались теплыми. Альбина присела на деревянную скамейку у входа в интернат, решив навестить в очередной раз тетю Веру, но у нее обед, решила не мешать ей.
— Пусть поест спокойно, потом пообщаемся с ней, — и присела на скамейку на улице.
Она рассеянно смотрела на клумбы с георгинами, как вдруг услышала тихое, ритмичное бормотание. Рядом с ней, чуть поодаль, сидел старичок. Он был такой легкий, будто сделанный из сухих травинок: щуплый, с острой бородкой клинышком и пронзительно-голубыми глазами, которые смотрели куда-то в одну точку. В руках он держал горбушку серого хлеба и методично, крошечка за крошечкой, бросал ее воробьям, что суетливо кружились у его ног.
— Совсем как старик Хоттабыч, — невольно улыбнулась Альбина, разглядывая его белоснежные волосы и легкую, невесомую фигуру.
— Здравствуйте, — громко сказала она, перекрывая шум машин с шоссе.
Старичок вздрогнул, перестал бормотать и повернул к ней голову. Взгляд его сфокусировался, и он улыбнулся беззубым, но теплым ртом.
— Здравствуй, касатка. А ты ко мне? — голос у него оказался тонким, но чистым.
— Нет, я к соседке, тете Вере. А вы здесь живете? — спросила Альбина, доставая из сумки пачку песочного печенья. — Угощайтесь, я вижу, вы хлебушком воробьев кормите.
Старичок благодарно кивнул и взял печенье, аккуратно, двумя пальцами, словно боялся рассыпать. Он откусил кусочек и, глядя на воробьев, которые тут же налетели на упавшую крошку, начал говорить. Слово за слово, и Альбина поняла, что он давно не разговаривал с людьми, а накопленная за годы тишины история, лилась из него сама.
— Егор Иваныч я. Мне восемьдесят шесть, — сказал он с какой-то детской гордостью. — А здесь я по воле родных. У меня двое: сын и дочка. Жена моя ушла рано, когда я еще молодой был, тридцать семь лет всего. Остался я с ними. Дом наш стоял на окраине поселка, сад большой, яблони…
Он замолчал, глядя сквозь Альбину, в свое прошлое. Потом продолжил, и в голосе его появилась горечь:
— Пытался я тогда, спустя годы, жизнь свою устроить. Встретил женщину одну добрую, с детьми тоже. Хотел жениться, чтобы не одним мыкаться. Так дети мои встали стеной.
— Не надо нам чужую тетку, — сказали, — не хотим.
Я и отступил. Думал, главное детей не обидеть, их счастье важнее. Так и жили втроем. Я им всю жизнь отдал, работал надрывался, чтобы выучить, поднять.
— А выросли и что? — тихо спросила Альбина.
— Выросли. Сын женился, и уехал к родне жены на юг, там тепло, море. А дочь здесь, в соседнем городе, уже со своим мужем и двумя детками. Я в доме один остался. Сад забросил, силы не те. Они почти не навещали. Звонили редко, а приезжать не приезжают, – он вздохнул и продолжил… — А потом… слег я. Инфаркт, больница. Приехала дочка, кровать моя в палате. Встала у окна, строгая такая, и давай уговаривать:
— Пап, продавай дом. Зачем тебе одному дом? Купим тебе однушку в городе, уютненькую, благоустроенную. Будет тебе лучше, все рядом. Я думал, она правда заботится. Я слушал ее и верил, потому что она — моя дочь, кровь моя.
— И вы согласились? — еле слышно спросила Альбина, хотя уже догадывалась об ответе.
— А куда мне было деваться? Я ведь всю жизнь для них, привык слушаться. Приехал какой-то мужчина, принес бумаги. У меня руки дрожали, я даже не читал, подмахнул. А из больницы выписали и дочь с зятем сюда привезли. Сразу, прямо. Знаете, как тут пахнет? Лекарствами и казенной тушенкой, — он горько усмехнулся. — А дочка сказала: «Там, пап, тебе лучше, санаторий».
Сын приезжал один раз давно. Стоял, мялся у входа. Сказал:
— Пап, я тебя на юг заберу, как только новый дом куплю. — И уехал. Больше не приезжал.
Егор Иванович замолчал. По щеке его скатилась слеза, но он быстро смахнул ее дрожащей рукой.
— И что же теперь? — спросила Альбина, чувствуя, как в горле стоит ком.
— А ничего, касатка. Дом продан, денег я не видел, может, там, у детей. А мне тут коротать век. Хорошо хоть воробьи есть, — он указал на пичуг, которые доверчиво прыгали у его ног. — Они не предадут. Им крошку дашь, они рады.
Альбина посмотрела на белое здание интерната с решетками на окнах первого этажа, на ухоженные клумбы и поняла, что в этой идеальной картинке увязла человеческая жизнь. Егор Иванович отдал свою молодость, свои мечты, свою свободу ради детей, а они, выросли, просто сдали его в кладовку, как старый и ненужный диван.
Она взяла его сухую, горячую ладонь в свои руки.
— Егор Иванович, я еще приду, — пообещала она. — Я принесу вам мягкого хлеба, а то этот черствый.
Старик посмотрел на нее с такой благодарностью, что у Альбины сжалось сердце.
— Приходи, доченька, — прошептал он, и вновь забормотал себе под нос, глядя в землю.
Он уже не смотрел на Альбину, он снова ушел в свой мир, где, возможно, была весна, шумел яблоневый сад и все были живы. Альбина встала и пошла в комнату к тете Вере. Ей хотелось закричать, позвонить в опеку, найти детей этого старика и спросить их, как они смотрят в зеркало.
Так у Альбины появилось сразу двое подопечных. Она приходила в интернат каждую субботу, принося то домашние пирожки с капустой, то баночку варенья, то просто тепло своих рук и живой разговор.
Тетя Вера и Егор Иванович быстро подружились. Вера Степановна, женщина бойкая и с характером, взяла старика под свою опеку: следила, чтобы он не забывал принимать лекарства, ворчала на него, когда тот отдавал воробьям весь свой хлеб, и заставляла его гулять по вечерам.
Егор Иванович в ответ читал ей вслух старые газеты, которые Альбина приносила из города, и они спорили о политике, сидя на скамейке. Им было хорошо вдвоем. Одиночество в стенах казенного учреждения оказалось легче делить на двоих.
На большие праздники: Новый год и Пасху Альбина забирала их обоих к себе домой. Её небольшая квартира наполнялась смехом, запахом жареного мяса и старыми песнями. Егор Иванович надевал свой единственный пиджак, а Вера Степановна доставала из потайного кармана бирюзовые бусы. Они сидели за столом, которые она накрывала белой скатертью, и казались Альбине родными дедушкой и бабушкой, которых у неё никогда не было. Потом она провожала их обратно, и старики до самого входа держались за руки, поддерживая друг друга на скользком асфальте.
Но счастье в этом мире хрупко. Осенью Вера Степановна слегла. Альбина сидела у её постели, держала сухую горячую ладонь, слушала тяжёлое дыхание. Вера Степановна ушла тихо, на рассвете, когда за окном моросил мелкий дождь.
Альбина похоронила её достойно. Собрала деньги, оплатила поминки, заказала скромный, памятник. Егор Иванович был на похоронах. Он стоял у могилы, держась за плечо Альбины, и молчал. Только губы его беззвучно шевелились, словно он опять бросал крошки невидимым воробьям. Вернувшись в интернат, он сильно сдал: перестал выходить на улицу, сутками сидел у окна, глядя в ту сторону, где находилось кладбище. Ему не хватало её ворчания, её заботы, её присутствия.
Альбина навещала его, приносила его любимое печенье, пыталась вовлечь в разговор, напоминала о том, что воробьи его заждались. Он улыбался ей слабой, благодарной улыбкой, но глаза его оставались пустыми. Он словно ушёл вслед за Верой Степановной, только тело оставалось здесь.
Однажды, в начале декабря, Альбина пришла днем и увидела, что его койка пуста, аккуратно застелена белоснежной простыней. Медсестра сообщила ей, что Егор Иванович умер ночью во сне. Сердце просто остановилось. Ему было почти девяносто.
Позвонили детям. Альбина ожидала, что они приедут через несколько дней, что будут заняты, что пришлют кого-то, чтобы организовать похороны. Но они приехали уже на следующее утро. Сын подтянутый, солидный мужчина в дорогом пальто, с золотым ободком часов на запястье. Дочь в чёрном строгом пальто, с идеальной укладкой и безупречным макияжем, который даже не потек от горя.
Они суетливо и деловито распоряжались, переговариваясь с ритуальным агентом, выбирая гроб подороже и венки попышнее. Альбина стояла поодаль, на заднем плане, сжавшись в комочек.
Она смотрела на респектабельного, ухоженного мужчину с сединой на висках, и на деловитую женщину, которая что-то помечала в телефоне, и внутри неё поднималась горькая, обжигающая волна. Она смотрела на них и видела только их руки: чистые, с маникюром, без единой мозоли от садовой лопаты, без старческих пятен, без дрожи. Руки, которые не держали руку отца, когда он слег в больнице. Руки, которые не прижимали его голову к груди. Руки, которые подписали бумаги на продажу его дома.
— У них в груди каменное сердце, — думала Альбина, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Иначе как можно бросить отца одного? Как можно жить с таким каменным сердцем?
Ей до боли хотелось подойти, встать перед ними и выкрикнуть всё: как он ждал их, как он смотрел на дорогу, как он называл её «касатка» и рассказывал про яблоневый сад. Она хотела спросить: «Вам не стыдно? Вы знаете, что он умер один? Вы знаете, что я, чужая тётя, забирала его к себе на Новый год, а вы даже не позвонили?»
потому что слова были бессильны перед глухотой каменных сердец
Но она не подошла. Она стояла в стороне и смотрела, как сын с дочерью обмениваются деловыми фразами о том, что землю на кладбище уже оплатили, и поминки заказали в кафе через дорогу. Они говорили о деньгах, о документах, о каких-то сделках с оставшимся имуществом, словно хоронили не живого человека, а оформляли банковскую операцию.
И Альбина поняла: это бесполезно. Зачем что-то высказывать людям, у которых понятия «совесть» и «стыд» давно стёрты из словарного запаса? Они не поймут. Они посмотрят на неё с высокомерным сожалением, как на неполноценную, как на ту, кто не дорос до их взрослой и прагматичной жизни. Для них человек с совестью – неполноценный.
Потом Альбина стояла на кладбищенском ветру, и ветер трепал её простенькое пальто, а она молчала, потому что слова были бессильны перед глухотой каменных сердец.
— Ну вот и всё, Егор Иванович, — прошептала она, смахивая слёзы. — Теперь ты с Верой Степановной. Воробьёв там, наверное, много.
