Алла привыкла существовать в режиме аврала. В свои сорок четыре она заведовала отделением функциональной диагностики в одной из питерских больниц, и каждый её день был похож на бесконечную кардиограмму: пики, спады, и вечная фибрилляция предсердий от звонков главврача.
Муж, Вадим, был на пять лет старше, числился ведущим инженером-проектировщиком, но после пандемии так плотно осел на удаленке, что, казалось, врос своим компьютерным креслом в пол их просторной, но безнадежно запущенной трешки на Комендантском проспекте. Детей было двое: Соня, тринадцати лет, угрюмый подросток с вечно воткнутыми в уши наушниками, и Тёма, десятилетний ураган, который сломал уже вторую интерактивную доску в школе.
Квинтэссенцией их семейной жизни был вечер пятницы. Не романтичный вечер, а тот, где Алла, едва скинув туфли в коридоре, перешагивала через разбросанные кроссовки и, не переодеваясь, плелась на кухню к плите.
— Вадим, я просила забрать Тёму с дзюдо, — сказала она, заглядывая в комнату, где муж, облаченный в растянутую серую футболку с логотипом какой-то нефтяной конференции, сосредоточенно уничтожал орков на мониторе. Его живот, уютно устроившийся на коленях, мерно вздымался. — Ты почему опять в танчики режешься? Где ребенок?
— А чё ты меня грузишь с порога? — Вадим даже не обернулся, только дернул плечом, поправляя гарнитуру. — Я только из душа. Брифинг был с технадзором, башка раскалывается. Сказал же, не успеваю. Могла бы забрать сама, тебе по пути.
— Мне не по пути, Вадим! Я с Петроградки еду, ты знаешь, сколько там пробок сейчас? Ты целый день дома просидел, неужели трудно пятую точку поднять?
Алла ненавидела свой голос в такие моменты. Он становился визгливым, похожим на звук бормашины. Она ненавидела и себя за этот голос. Она хотела быть мягкой, но усталость брала своё.
— Ой, да заткнись ты, Бога ради, — Вадим наконец повернулся, сняв наушники. У него было красное, слегка одутловатое лицо и воспаленные от долгого сидения перед монитором глаза. — Чего ты начинаешь? Я, между прочим, тоже работаю, а не просто так сижу. Я чертежи заказчику вчера до двух ночи правил, пока ты дрыхла.
— Я дрыхла? А кто встал в шесть утра, чтобы собрать детям завтрак и отвезти Соню к репетитору? Пушкин? — Алла грохнула сумкой по тумбе в прихожей. — У тебя вечно тысяча отмазок. Ты даже в магазин спуститься не можешь без того, чтобы десять раз не переспросить, какой сыр брать. Ты мужик или кто? Я уже забыла, когда ты просто так ко мне подошел и обнял.
Вадим сморщился как от зубной боли.
— Боже, началось. Вечер, программа «Почеши эго». Алла, тебе будто семьдесят. Хватит нудеть. Не нравится моя помощь, делай всё сама. Я тебе не мешаю быть идеальной матерью.
Он демонстративно надел наушники, отсекая себя от реальности. Алла поняла, что опять осталась одна. Она молча развернулась и поехала за сыном, понимая, что по возвращению домой её ждет продолжение этого спектакля абсурда.
Интимная жизнь давно превратилась в пытку: два раза в месяц по расписанию. Быстро, безвкусно, при выключенном свете. Он пыхтел, наваливаясь своим рыхлым телом, она же смотрела в потолок и считала секунды, мечтая, чтобы это поскорее закончилось, и она могла наконец пойти и вымыть посуду. Последний раз, когда она попыталась внести разнообразие и надела красивое белье, он просто спросил: «Ты че, с ума сошла? Где ты это взяла?».
Отдушиной стал абонемент в бассейн «Атлантика» по субботам. Вода была единственной стихией, где Алла не чувствовала себя загнанной клячей. Там, в синеватой хлорированной глубине, исчезал шум города, детские крики и вечное недовольство мужа. В бассейне она была просто телом — сильным, тренированным, рассекающим воду.
Там она и заметила Дмитрия. Ему было тридцать семь. Сухой, поджарый, с развитым плечевым поясом пловца и спокойным, уверенным взглядом. Он не прыгал с тумбы с криками, он делал заплыв за заплывом, сосредоточенно, мощно, как машина. Впервые он заговорил с ней в душевой, когда она никак не могла открутить тугой вентиль. «Давайте помогу. Тут нужно нажать и резко влево, косячная конструкция», — и он так легко, играючи, повернул кран одной рукой, что Алла вдруг поймала себя на мысли, что разглядывает его пальцы. Длинные, с аккуратными ногтями, не в пример сосискам Вадима.
— Спасибо. Я всё никак не привыкну к местной сантехнике, — улыбнулась она, поправляя шапочку.
— Заметил, — он улыбнулся в ответ. — Плаваете вы, кстати, профессионально. В юности спортом занимались?
— Да так, в меде на соревнованиях выступала. А вы явно КМС, судя по гребку?
— Марафонец, — кивнул он. — Дмитрий. Я здесь каждую субботу в это время.
— Алла. Я теперь тоже.
Это было начало. Они стали плавать на соседних дорожках, и Алла заметила, что начала красить ресницы даже в бассейн, используя водостойкую тушь, и купила новый слитный купальник вместо старого спортивного, который уже вытерся. Через две недели невинных разговоров «о технике дыхания» и «ужасных пробках на ЗСД» Дима предложил зайти в кафе рядом с бассейном — «перекусить, а то после плавания у меня зверский голод».
Вадим в тот день уехал с детьми к своей матери в Выборг, так что Алла легко согласилась. Кафешка оказалась маленьким итальянским бистро, где подавали граппу и домашнюю пасту. Разговор, в отличие от привычного домашнего брюзжания, лился легко и имел вкус тирамису. Дмитрий оказался архитектором, владельцем небольшого бюро, человеком циничным, но остроумным и, как ей показалось, абсолютно свободным.
— А муж как смотрит на то, что вы субботы тратите на плавание, а не на борщи? — неожиданно прямо спросил он, вертя в руках бокал.
Алла слегка поперхнулась кофе и, вместо того чтобы соврать про «у нас идеальная семья и он только рад», вдруг ответила честно:
— Боюсь, он даже не заметит, если я утону. Если только в раковине посуды станет больше, тогда да, спохватится.
Дима не улыбнулся. Он положил свою ладонь на её руку, и этот жест был не призывным, а утешающим, хотя глаза его оставались совершенно серьезными и изучающими.
— Это проблема вашего мужа, Алла. У вас потрясающая фигура, острый язык и обалденная внешность. Такие женщины не должны тонуть ни в воде, ни в быту.
Ей было сорок четыре, и ей никто не говорил комплиментов лет восемь. Вадим максимум выдавливал: «Ну выглядишь нормально, что ты пристала?» От слов Дмитрия внутри будто разжалась тугая пружина. Через три «случайных» ужина после бассейна они оказались в его машине на смотровой площадке у Финского залива. Был ветреный, сырой вечер, стекла запотели мгновенно. Алла ожидала от себя страха или мук совести, но она не чувствовала ничего, кроме страсти. Это был животный, первобытный голод, который сметал все логические построения о верности и долге.
— У тебя дома кто-то есть? — спросила она прямо, расстегивая пуговицы на его идеально отглаженной рубашке.
— Нет, я живу один. И я не любитель семейных драм, так что сразу предупреждаю, я не буду звонить тебе по ночам и умолять бросить мужа, — Дима дышал ей в шею, и его голос звучал грубо. Но именно эта грубость ей и была нужна. Никаких сюсюканий. — Если ты захочешь приехать ко мне сама, я буду рад. Мне с тобой хорошо.
— Мне тоже, — выдохнула Алла, и это была чистая правда.
В его квартире-студии на набережной Обводного канала всё было не так, как у них с Вадимом. Пахло свежемолотым кофе, типографской краской и дорогим парфюмом. Не было ни одной разбросанной вещи. Кровать была гигантской, с жестким ортопедическим матрасом, и Дима был неутомим. Он не спрашивал разрешения, он просто брал то, что хотел, и давал в ответ столько, что у Аллы темнело в глазах. Впервые за долгие годы её тело стало музыкальным инструментом. Она забыла, что может кричать, царапаться и смеяться в постели. Вся тяжесть опостылевших будней, груз материнства и заведования отделением уходили в эти часы куда-то в песок, смывались волнами эндорфинов.
Эти тайные свидания длились месяц. Один сумасшедший, украденный у семьи и карьеры месяц. Алла превратилась в шпионку. Она записалась на воскресные лекции по психологии, а Вадим, разумеется, даже не поинтересовался для чего жене это. «Лекции» проходили в объятиях Дмитрия.
Проблемы начались в тот момент, когда врать стало невыносимо. Однажды в воскресенье, придя домой после свидания со слегка припухшими от поцелуев губами и наспех высушенными волосами, она застала Вадима на кухне. Он не играл в компьютер. Он сидел, уставившись в одну из её медицинских энциклопедий, которую взял с полки, и жевал бутерброд.
— Где шляешься? — спросил он с набитым ртом, и крошки полетели на страницы книги. — Дети голодные. Обед где?
Аллу передернуло. Только что она была в мире, где говорят о Шопенгауэре и современных тенденциях в архитектуре, а теперь она снова кухарка. Она бросила сумку на стул, и из неё случайно выпала визитка элитного салона мужской одежды, которую Дима дал ей. Она замерла. Вадим, жуя, скосил глаза на пол.
— Что это? «Ателье мужской моды Де Кастри». Ты с каких это пор по мужским бутикам шляешься? Мы сыну костюм в «Детском мире» брать собирались, — в его голосе появились редкие, скрежещущие ноты подозрительности.
— А, это… коллега дала. У неё муж там одевается, — соврала Алла, чувствуя, как к лицу приливает кровь. — Это лучше, чем в «Детском мире» тряпье покупать.
— Так, ну-ка, стой, — Вадим встал. Это было настолько неожиданно, что Алла на секунду опешила. Он тяжело подошел, заслонив собой дверной проем. — Коллега, говоришь? А пахнет от тебя этой… мужской туалетной водой. Нос у меня пока работает.
Алла поняла, что это конспирологический провал, но вместо панического страха в ней вдруг вскипела безрассудная ярость.
— Слушай, Вадим, а тебе не кажется, что ты сейчас задаешь не те вопросы? — она шагнула к нему, и это был шаг не виноватой, а обвинителя. — Ты лучше спроси, где моя жизнь, пока я тут ношусь с твоим бытом. Ты когда в последний раз меня куда-то водил? Когда ты в последний раз мылся перед тем, как лечь в постель? Ты меня пальцем тронуть боишься! Может, если бы ты не был таким занудным тюфяком, от меня бы пахло твоей туалетной водой?
Тишина после этой тирады была оглушительной. Вадим побагровел, на лбу вздулась вена, и он с неожиданной для своего рыхлого телосложения силой сгреб её за локоть. Не бил, нет. Просто сжал так, что стало больно.
— Ах ты, дрянь, — прошипел он. — Значит, я тюфяк? А ты кто? Клуша, которая возомнила себя королевой? Я десять лет пашу на эту семью, а ты решила хвостом повертеть на стороне, потому что тебе, видите ли, не хватает романтики? Ты думаешь, я не вижу, что ты на себя новое барахло напяливаешь? Я молчал, думал, может, баба в кризисе среднего возраста. А ты, су.ка, просто налево гуляешь. Кто он? Я его найду, ты поняла? Найду и ноги ему вырву!
— Убери от меня свои грабли, — Алла вырвала руку, растирая локоть. — И прекрати орать, дети услышат. Хотя, может, это к лучшему. Пусть Соня знает, что её отец может иногда двигаться, когда речь заходит о том, чтобы унизить свою жену.
— Дети?! Ты вспомнила про детей? Ах ты, лицемерная тварь! — заорал Вадим, но тут в коридоре действительно послышались шаги, и показалась Соня. Она стояла, прислонившись к косяку, в своих огромных наушниках, сдвинутых на шею, и смотрела на родителей тяжелым взглядом, какой бывает только у подростков, столкнувшихся с мерзостью взрослого мира.
— Вы чё, охренели? — спросила она ледяным, спокойным голосом. — Орете на весь подъезд. Это фу, пап. Это просто фу.
Девочка развернулась и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Вадим стоял, тяжело дыша, и Алла видела, что в его глазах плещется не только ярость, но и гаденькая обида уязвленного самца.
— Доигралась? — спросил он глухо. — Разрушила всё.
— Я? — Алла чувствовала странную, пульсирующую легкость. Слово было сказано, игра в прятки закончена. — Ты это всё разрушил задолго до меня, Вадим. Я просто нашла того, кто умеет разгребать твои завалы.
Она ушла из дома, не взяв ни ключей, ни сумки. Просто выбежала в подъезд, сбежала по лестнице и вызвала такси. На эмоциях, не думая, она поехала к Дмитрию.
Это было ошибкой. Приехать к холостяку в воскресенье вечером, в слезах, без звонка, было нарушением их немого уговора. Дверь открылась не сразу. Дмитрий стоял на пороге в домашних брюках и с планшетом в руке. В квартире играла тихая музыка, на столе лежали чертежи. Увидев её состояние, он нахмурился.
— Алла? Что случилось? Ты в таком виде… Проходи, — он отступил в сторону, впуская её, и закрыл дверь.
— Всё. Он знает. Вернее, почти знает. Там была сцена, крики, дочь всё слышала, — Алла говорила торопливо, вытирая размазанную тушь. — Я сказала, что я с тобой. Я сказала ему всё, что о нем думаю.
Дима помолчал, прислонившись к стене. Он не бросился её обнимать и не стал гладить по голове.
— Зачем? — спросил он спокойно, но это спокойствие было отстраненным. — Зачем ты сказала ему обо мне? Мы, кажется, договаривались: ты получаешь удовольствие здесь, но твоя семья, это твоя проблема. Я в это не лезу.
— Но я не могу вернуться! — Алла посмотрела на него с мольбой. — Я думала, может, я поживу у тебя пару дней, пока всё уляжется? Я думала, ты…
— Стоп, — он поднял руку, и его тон стал деловым. — Алла, ты чего придумала? Мы не договаривались о совместном проживании. Мы просто спали. Ты отличная женщина, я прекрасно проводил с тобой время, но я не для того строил свою жизнь, чтобы в моей студии поселилась замотанная мать семейства с пакетом грязного белья и истериками. Мне не нужны чужие дети, чужие разборки и, уж тем более, роль утешителя для сбежавшей жены.
Он говорил это жестко, не подбирая выражений, глядя ей прямо в глаза. И в этот момент Алла поняла, что всё то, что она принимала за заботу и внимание, было никак не любовью. Его «целеустремленность» заключалась в том, чтобы идти к своей цели, а она была просто приятным эпизодом, разрядкой после бассейна. Краска бросилась ей в лицо, но теперь это была краска не унижения перед мужем, а жгучего, невыносимого стыда перед этим чужим, в сущности, человеком.
— Вот как? — прошептала она. — Просто… спали?
— Давай называть вещи своими именами. Нам было хорошо, но я не разрушал твою семью. Ты ее разрушила сама, потому что хотела сек.са и эмоций. Я тебе их дал. Я ничего тебе не обещал. Возвращайся домой, Алла. Остынь. Поговори с мужем. В конце концов, у вас дети.
Он открыл дверь. Деликатно, не выгоняя пинками, но достаточно прозрачно, чтобы она поняла: аудиенция окончена. Алла вышла в промозглую сырость Обводного канала, и её начало колотить. Не от холода, а от того, что она, сорокачетырехлетняя умная женщина позволила себя так облапошить. Вадим был прав в одном: она действительно возомнила невесть что.
Домой она вернулась под утро. В квартире было темно и на удивление тихо. Вадим сидел в той самой позе, в какой она и ожидала его увидеть: перед компьютером, только экран был выключен. Он был трезв. Рядом стояла початая бутылка коньяка, но в стакане было пусто, а запаха алкоголя она не почувствовала.
— Явилась, — констатировал он без эмоций. — Вернулась голубка.
— Я пришла за вещами, — соврала Алла.
Она поняла, что идти ей некуда. Подруги, родители? Она им и слова сказать не сможет. То, что казалось спасением еще недавно, сейчас выглядело глупым, сюрреалистичным фарсом.
— За какими вещами? — Вадим медленно развернулся на стуле. — Ты хочешь развода? Давай развод. Только вот задачка, Алла Сергеевна. Я с документами работать умею. Я пересмотрел наши траты за месяц. Ты снимала наличные с нашего общего счета. Пятьдесят, сто тысяч, прилично так, на «лекции». И если я сейчас подниму выписки, я докажу в суде, что ты тратила общие семейные деньги на содержание своего хахаля. Оставила двоих несовершеннолетних детей без присмотра, вела аморальный образ жизни. Ты кто после этого? И не надо делать такое лицо, будто это я тебя загнал.
Он говорил без крика, и от этого становилось еще более жутко. Алла поняла, что её романтическое приключение было зафиксировано, посчитано и оценено. Вадим встал и подошел к ней почти вплотную.
— Я знаю, что я не подарок, — сказал он тихо. — Я зарос, зажрался и перестал быть тебе интересен. Но я хотя бы тебя не предавал. Я не бегал по бабам после работы. Посмотри на себя. В кого ты превратилась?
Алла закрыла глаза. Ей хотелось, чтобы сейчас прозвенел будильник, и это всё оказалось дурным сном. Но когда она открыла глаза, всё было на своих местах: серый свет за окном, пыльный монитор и несчастный, униженный мужик перед ней.
— Что же нам теперь делать? — спросила она тихо, и это был первый честный вопрос за долгое время.
— Я не знаю, — ответил Вадим, и в его голосе тоже не было решения. — Жить как-то. Детей поднимать. Но туда, где у нас что-то было, мы уже не вернемся. Ты сама всё сломала. И я это буду помнить до конца своих дней. Каждый раз, когда ты будешь просить меня помочь, я буду помнить, как ты стояла в коридоре и говорила про тюфяка, пока твой любо.вник ждал тебя.
Он развернулся и пошел в спальню, оставив её одну. Алла стояла и понимала, что самое страшное наказание не развод, не скандал и не осуждение. Самое страшное то, что ей предстоит жить в этом доме дальше и каждый день видеть в глазах мужа и дочери не любовь, а презрительное знание. И никакой сексу.альной энергии в её жизни больше не будет. Будет только серое питерское утро, вечный стыд и тяжелая, как бетонные блоки, ноша ответственности за разрушенный мир, который она так ненавидела, но который, как выяснилось, был единственным, что у неё есть.
