— На депозит себе откладываешь, а на родное гнездо рубля жалко?!
Тамара Аркадьевна швырнула на стол клеёнчатую тетрадь. Обложка в выцветших ромашках. Это была так называемая «бухгалтерия дачи». Дело происходило за обеденным столом на той самой даче, в Воскресенском направлении, куда Олю вызвали «на семейный совет».
— Я не жалею, Тамара Аркадьевна, — Оля поставила чашку. — Я спрашиваю, что конкретно сделали на прошлые деньги.
— Она спрашивает! — свекровь воздела руки. На запястье звякнул браслет с тремя подвесками-сердечками. — Деточка, я тридцать лет на этой земле горбачусь, а она с калькулятором пришла!
Свёкр, Пётр Игнатьевич, сидел во главе стола и обстоятельно намазывал хлеб дешёвым плавленым сыром в фольге. В разговор он не лез. У него была другая роль — роль «организатора», который потом всё посчитает.
— Мам, ну хорош, — подал голос Костя.
Муж сидел рядом, не отрываясь от телефона. По экрану плыли короткие ролики про рыбалку. Статус «слушаю жену» у Кости сегодня не горел.
— Костик, ты ешь, ешь, — сразу переключилась свекровь. — Сыночек устаёт, мотается тут к нам. А эта будет ему мозг выносить из-за двух копеек.
Оля молчала и смотрела в тетрадь.
За три года в этой семье она усвоила правило, которое никто не произносил вслух, но все исполняли свято. Деньги на дачу сдают все. Деньги принимают Пётр Игнатьевич и Тамара Аркадьевна. Куда деньги уходят — не спрашивают. Спросить — значит «не уважать родное гнездо».
Оля прикинула в уме. За три года она лично вложила в эту дачу больше двухсот тысяч. На «новый забор» — сорок. Забор стоял старый, перекрашенный. На «теплицу» — тридцать. Теплица приехала из «Леруа на районе», самая бюджетная, плёночная, и развалилась к августу. На «дренаж» — пятьдесят. Где дренаж — не знал никто.
А ещё были майские. И июньские. Оля красила тот самый забор в позапрошлом году, стоя на коленях в траве, пока Костя «ловил карася на пруду». Полола, таскала, копала. Разнорабочая на семейном объекте, который никак не достраивался.
— Так вот, — Тамара Аркадьевна торжественно расправила тетрадь. — Решили делать по-крупному. Скважина, крыша новая и банька. Чтоб уж раз — и навсегда.
— Сколько? — спросила Оля.
— По двести пятьдесят с семьи, — отрезала свекровь. — Мы с отцом всё организуем сами, нам так привычнее. Вам же проще — отдали и спите спокойно.
— Я могу сама вызвать бурильщиков, — спокойно сказала Оля. — У меня есть фирма на примете, с договором, с гарантией на скважину. Заплачу напрямую им.
За столом повисла тишина. Пётр Игнатьевич перестал жевать.
— Ты чего удумала? — Костя наконец оторвался от экрана. — Родителям не доверяешь? Они тридцать лет тут всё держат. Отдай деньги матери и не позорься.
— Вот! — свекровь ткнула пальцем в сына. — Слышишь, как разговаривает? «Договор», «гарантия». Мы тебе кто, шабашники?
Оля посмотрела на мужа. Костя смотрел в стол. Самый родной человек привычно занял сторону «гнезда».
— Хорошо, — сказала Оля.
И перевела двести пятьдесят тысяч на карту свекрови. В комментарии к переводу написала: «На скважину, крышу, баню. Целевой». Привычка аналитика — бумажка должна остаться.
Прошло три недели.
Звонок раздался в субботу утром. Костя долго слушал, угукал, ходил по кухне.
— Мам, ну как же так… да… понял… ну ладно, чего уж теперь.
Он положил трубку и почесал затылок.
— Беда, Оль. Скважину начали бурить — а там плывун. Бур повело. Отец говорит, не получается на этом участке. Деньги уже бурильщикам ушли, авансом. И крыша подорожала, материал не завезли. Короче, проект сворачиваем. Пока.
— А деньги? — спросила Оля.
— Ну какие деньги. — Костя поморщился. — Часть ушла, часть отец придержит до следующего сезона. Это же родители. Не мелочись ты. Что я, у матери под расписку буду требовать?
— Двести пятьдесят тысяч — это «мелочь»?
— Оля! — повысил голос Костя. — Это моя мать! Ты вообще соображаешь, что несёшь? Они нас на ноги поднимали!
Оля не ответила. Она открыла календарь в телефоне и посмотрела на дату.
В среду у Оли был отгул-«санитарный день». Костя уехал в командировку в Тверь. Оля села в машину и поехала на дачу — без звонка, под предлогом, что забыла там садовый секатор, дорогой, фирменный.
Никакого плывуна на участке не было. Не было бурового станка, не было следов техники, не было кучи земли, которую всегда выносит наверх при бурении. Не было свежего гравия под крышу. Газон у дома стоял ровный, нетронутый, с одуванчиками.
У сарая копошился Пётр Игнатьевич. На нём была панама с надписью какого-то рыболовного магазина. Он ставил новую калитку. Дорогую, кованую, с витыми завитушками.
— Олечка? — он растерянно вытер руки о штаны. — А ты чего без звонка?
— Где скважина, Пётр Игнатьевич?
— Дак… плывун же, — он отвёл глаза. — Не вышло.
— А техника где стояла? Земля где?
— Убрали уже. Быстро убрали.
Оля прошла к месту, где по бумагам должны были бурить. Земля. Одуванчики. Муравейник, которому явно не один месяц.
— Красивая калитка, — сказала Оля. — Тысяч на сорок потянет?
Свёкр промолчал. Панама съехала набок.
Оля сфотографировала калитку, ровный газон, муравейник и старую крышу с обеих сторон. Молча села в машину и уехала.
Вечером позвонил Костя. Видимо, отец уже доложил.
— Ты зачем к родителям полезла?! — кричал муж в трубку. — Шпионить приехала? Они в шоке! Мать давление меряет!
— Костя, скважины нет. Бурения не было. Деньги у твоего отца.
— Ну и что?! — Костя осёкся. — Слушай. Давай по-тихому. Я тебе сам твои двести пятьдесят верну. С зарплаты. По частям. Только не поднимай хай, не позорь меня перед матерью. Купим себе скважину потом, отдельно. Главное — не ссориться, они же старые.
Хозяин «родного гнезда», который три недели назад велел жене «не позориться с договором», теперь предлагал тихо доплатить за воздух из своего кармана. Лишь бы мама не расстроилась.
— То есть я плачу дважды, — уточнила Оля. — Один раз — за плывун, которого нет. Второй — за молчание.
— Ну Оль, ну что тебе, тяжело?! Это семья!
— Поняла, — сказала Оля и положила трубку.
Через неделю был день рождения Тамары Аркадьевны. Большой стол, та же дача, та же кованая калитка, которой все восхищались.
Собрались все. Сестра Кости, Лариса, с мужем Геннадием — тот весь вечер молча ел заливное и один раз тихо заметил, что «по такому грунту вообще-то бур не уводит, грунт-то сухой». На него зашикали. Приехала и тётя Зина, свекровина сестра, которая первым делом открыла сервант и переставила чужие рюмки на свой вкус.
После горячего Тамара Аркадьевна постучала вилкой по бокалу.
— Дорогие мои! Раз уж все собрались. Со скважиной у нас беда вышла, форс-мажор, сами понимаете. Но баньку мы решили всё-таки тянуть. Так что сдаёмся ещё разок, по сто пятьдесят с носа. Родное гнездо — это святое, на нём не экономят!
— Тома, может, не сейчас, за столом-то, — подала голос тётя Зина, но уже как-то неуверенно.
— А когда?! Все в сборе! — свекровь обвела стол хозяйским взглядом. — Олечка, ты первая. Ты у нас при деньгах, аналитик. С тебя и начнём, чтоб другим не повадно жаться было.
Все посмотрели на Олю.
Оля поставила бокал с морсом. Достала телефон. Открыла галерею. И положила телефон на стол, рядом с салатницей.
— Это участок в среду, — сказала Оля ровно. — Ровный газон. Муравейник. Старая крыша. Калитка новая, кованая. Скважины нет. Бура не было.
Тётя Зина наклонилась к экрану. Лариса вытянула шею. Геннадий аккуратно отложил вилку.
— Двести пятьдесят тысяч, которые я перевела на скважину, крышу и баню, — Оля перелистнула на скриншот перевода с комментарием, — ушли вот на эту калитку и неизвестно куда. Назначение платежа целевое. Оно сохранилось в банке.
Тамара Аркадьевна медленно опустилась обратно на стул, так и не закончив тост.
— Так что баня будет без меня, — Оля убрала телефон. — И без Кости. Семья Журавлёвых в сборах больше не участвует. Ни рублём, ни забором, ни прополкой.
— Ты… ты от лица Кости не имеешь права! — просипела свекровь.
— Имею, — сказала Оля. — Костя сам предложил тихо вернуть мне эти деньги из своего кармана. Значит, он со мной согласен, что денег нет. Спросите у него.
Костя, который весь вечер изучал узор на скатерти, вдруг очень заинтересовался содержимым своей тарелки. На матери глаз он не поднял. Защищать «гнездо» вслух при уликах оказалось нечем.
— Лариса, а ты на баню сдаёшь? — спокойно спросила Оля у золовки.
Лариса посмотрела на телефон, потом на мать, потом на молчащего Костю.
— Я… я подумаю, — тихо сказала она и отодвинула от себя нарядный конверт, который, видимо, уже приготовила. Геннадий рядом едва заметно кивнул.
Тётя Зина встала и пошла переставлять рюмки обратно.
Прошло две недели.
Лариса позвонила Оле сама. Сказала спасибо. Оказалось, скважину «не пробурили» уже второй раз — точно так же два года назад собирали с неё на «дренаж и теплицу». Лариса посчитала свои переводы и схватилась за голову: вышло под триста тысяч за пять лет. На баню она тоже не дала. Геннадий, говорят, при этом первый раз за двадцать лет сказал тёще «нет» в глаза, и тёща неделю с дочерью не разговаривала.
Костя домой возвращался хмурый. Пробовал заходить то с «ты разрушила семью», то с «мать болеет, это ты виновата». Деньги, кстати, так и не вернул — ни тихо, ни громко. На словах был готов, на карте — тишина и гудки. Тётя Зина теперь звонит Оле и жалуется на сестру: оказывается, ей тоже когда-то «не докрутили» обещанную беседку.
Скважину Пётр Игнатьевич, по слухам от Ларисы, в итоге так и не пробурил. Зато во дворе у них теперь две кованые калитки и новый мангал. Видимо, тоже «форс-мажор».
Оля в субботу зашла в банк и заказала справку о том переводе — с назначением платежа, на бумаге, с печатью. Папку с чеками за три года она давно собрала, справку вложила туда же, к фотографиям ровного газона. Папку убрала в верхний ящик стола. Ящик закрыла на ключ.
