Истории

Смена начиналась в четыре, а Лидия Павловна уже в три стояла на перроне и щурилась от ветра.

Ширму я нашла в кладовке за коробками с ёлочными игрушками. Тканевая, на деревянных ножках, с блёклыми

Будильник зазвонил в шесть пятнадцать. Я нащупала телефон и выключила за секунду до мелодии – Тимур не

— Люда, ты опять не перевела? Я тебе уже три раза написала! Телефон лежал на краю стола. Людмила смотрела

— Мам, только не говори им, где работаешь. Ладно? — Вика не смотрела на неё. Крутила браслет на запястье

— Всё. Хватит. Или ты выбираешь меня, или я собираю вещи прямо сейчас. Нина поставила тарелку на стол

Каждое утро начиналось одинаково. Я открывала глаза в шесть пятнадцать, ещё до будильника, и первое

Двенадцать лет я варила ему кофе. Каждое утро – две чашки: себе и Глебу. Его ставила на край стола ближе

В два часа ночи я услышала его. Не плач – тонкий скулёж, похожий на мяуканье, приглушённое стенками вагона.

— Значит, всё. Расписались, гуляем. А кормить когда будете? Тамара Никифоровна произнесла это в спину

— Уходи. Я сказала — уходи. Нина стояла в дверях, держась за косяк. Валерий мял в руках шапку — ту самую

— Горько! — закричали гости, и Лена почувствовала, как что-то холодное скользнуло по спине.

Телефон завибрировал третий раз подряд, когда Татьяна снимала котлеты со сковородки. Она вытерла руки

Окурок прилип к подошве. Свежий, ещё тёплый, на её белой плитке в прихожей — той самой, за которую она

Приёмщица третий раз мяла рукав. Гладила, нюхала, подносила к лампе. — Женщина, вы шубу-то берёте?

Я сняла со стены фотографию и перевернула. На обороте карандашом – «Тимофей, 1955, Архангельск».

Я шла по коридору послеродового, и ладони привычно пахли антисептиком. Половина третьего ночи.

Брошь лежала на чёрном бархате – серебро с мутным гранатом, оправа чуть погнута влево. Я навела лупу