– Не так! Ты по нему пальцем стукни, а не оглаживай. Он тебе не кот.
Оксана стояла на стремянке с кистью в руке, вся в белых брызгах, и никакого кота не гладила. Она вообще к барометру потянулась случайно – снять его со стены, чтобы не забрызгать, а он висел крепко, на двух шурупах, ввинченных, судя по всему, ещё при Советском Союзе.
– Я его снять хотела.
– Не тронь! Он со мной сорок пять лет, ещё со станции. Ты стукни и посмотри, куда стрелка пойдёт.
Оксана стукнула. Стрелка дёрнулась влево.
– Ну вот, – хозяин квартиры опустился на табуретку и сложил руки на палке. – Падает. К вечеру задует.
– А по радио обещали ясно.
– По радио и не то обещают.
К вечеру задуло так, что в третьем подъезде сорвало козырёк.
Так они и познакомились.
Оксане тогда было сорок шесть. Работала она маляром в жилконторе, красила подъезды, белила потолки после протечек, и руки у неё вечно пахли извёсткой и хозяйственным мылом. Муж ушёл давно и без скандала, сын Артём вырос и жил своей жизнью, приезжал по праздникам, а больше ничего особенного с ней не случалось.
Хозяину квартиры, Юрию Матвеевичу Долгих, было тогда семьдесят восемь. Крыша над ним протекла в марте, потолок пошёл жёлтыми разводами, и жилконтора прислала Оксану.
Побелила она за день. А на другое утро зачем-то пришла снова.
– Забыла чего? – Юрий Матвеевич придержал дверь ногой.
– Хлеба вам принесла. Вы вчера жаловались, что кончился.
– Я не просил.
– А я и не спрашивала.
Он посторонился и пустил её в квартиру.
Так это и потянулось. Сначала хлеб, потом аптека, потом батарея в кухне, которую надо было спускать, потом стирка, потом всё остальное. Через полгода Оксана уже не считала, зачем идёт.
Квартира у Юрия Матвеевича была странная. Мебель обыкновенная, старая, а вот книжный шкаф от пола до потолка стоял забитый не книгами. В нём рядами, корешок к корешку, стояли общие тетради в клеёнчатых обложках. Пятьдесят семь штук. На каждой – год, выведенный химическим карандашом.
– Это что у вас?
– Погода.
– Как это – погода?
– Так это. Записанная.
Сорок пять лет Юрий Матвеевич отработал наблюдателем на метеостанции за городом, у самой реки. Каждые три часа – в дождь, в мороз, в Новый год, в свой день рождения – он выходил на площадку, снимал показания и записывал. Температура, ветер, облачность, осадки. И так сорок пять лет.
А потом станцию перевели на автоматику, наблюдателей сократили, и Юрий Матвеевич ушёл на пенсию. Только записывать не перестал. Повесил на балконе термометр, снял со станционной стены свой барометр – его тогда самому старому работнику отдали, вроде как в награду, – и продолжил дома. Каждый день. Утром и вечером.
Жену его звали Клавой. Она была из бухгалтерии гидрометслужбы, тихая, с длинной косой, и умерла восемнадцать лет назад, в октябре. Детей у них не было – так уж вышло, и говорить об этом в доме было не принято.
– А зачем вы это пишете-то? – спросила однажды Оксана, вытирая пыль со шкафа.
– Затем, что погода была.
– Так она у всех была.
– У всех была, да ни у кого не записана, – Юрий Матвеевич постучал пальцем по барометру и остался доволен. – Вот ты помнишь, какой был май, когда сына рожала?
Оксана задумалась и не вспомнила.
– А я помню. Тысяча девятьсот девяносто восьмой у меня вон там стоит, третий с краю.
В июне Артём позвал мать за клубникой – у тёщи под городом своя, надо помочь собрать, пока не осыпалась. Оксана обрадовалась, купила ведро и с утра забежала к Юрию Матвеевичу предупредить, что вернётся поздно.
Он выслушал, доковылял до стены и стукнул по стеклу.
– Не езжай.
– Это почему?
– Со вчерашнего вечера падает. И ветер зашёл к юго-западу.
– Юрий Матвеевич, в телефоне ясно на весь день!
– В телефоне, – он поглядел на неё, как на второгодницу. – Ты бы ещё у соседки спросила.
Оксана засмеялась и уехала.
Ливень накрыл их в двенадцатом часу, прямо на грядках. Через полчаса дорогу развезло, машина села на брюхо у самого поворота, и толкали её всей семьёй, включая тёщу и Артёмову жену. Домой Оксана добралась к ночи – мокрая до нитки, с половиной ведра клубники и с полным сапогом глины.
Утром она пришла к Юрию Матвеевичу с заготовленной речью, что ничего он не предсказал, а просто угадал.
Юрий Матвеевич про клубнику даже не спросил. Налил ей чаю, пододвинул сахарницу и только за дверью, когда она уже уходила, буркнул:
– Ведро отмой. А то заржавеет.
Вечером он открыл тетрадь и записал: «Гроза с юго-запада, сильная, с градом по окраине. Ксюша не поверила».
Характер у него был не сахарный. Ворчал он с утра до ночи, суп ел с претензиями, лекарства принимать забывал нарочно, а если Оксана опаздывала, встречал её в прихожей с часами в руке.
– Двадцать минут.
– Юрий Матвеевич, у меня четвёртый подъезд не докрашен!
– Я и говорю: двадцать минут. Я не в претензии. Я просто фиксирую.
– Вы бы себя пофиксировали! Таблетки где?
– Забыл.
– Забыл он. Всю жизнь погоду записывал, а таблетки забыл.
– Погода важнее, – отвечал он без тени смущения.
Соседки во дворе, конечно, всё видели и делали выводы. Люба с третьего этажа как-то поймала Оксану у подъезда.
– Ксюш, а ты чего это к нему зачастила?
– А что?
– Да ничего. Люди говорят.
– Пусть говорят.
– Люди говорят, ты на квартиру метишь, – Люба выговорила это ласково, будто конфету предложила.
Оксана постояла, посмотрела на неё и пошла в подъезд. А дома села на кухне и просидела до темноты, не зажигая свет.
На другой день она к Юрию Матвеевичу не пришла. И на третий тоже.
На четвёртый он позвонил ей сам – первый раз за всё время.
– Ты куда пропала?
– Никуда.
– Тогда приходи. У меня хлеб кончился.
– Юрий Матвеевич…
– Приходи, говорю. Я тебе покажу кое-что.
Она пришла. Он усадил её за стол, налил чаю в Клавину чашку и заговорил, глядя в окно:
– Про тебя во дворе языками треплют. Знаю.
– Знаете?
– Я, Ксюша, сорок пять лет ветер мерил. Я откуда дует – понимаю.
– Я на вашу квартиру не зарюсь, – вспыхнула она.
– А зря. Она всё равно твоя будет.
– Не надо мне!
– Кто тебя спрашивать станет, – буркнул он и постучал по барометру. – Всё моё – в тетрадках. Запомни.
– Какие тетрадки?
– Все.
Оксана махнула рукой. Она к тому времени уже привыкла, что он к вечеру заговаривается о погоде, и слушала вполуха.
Зато потом он поднялся, сходил к шкафу и вернулся с тетрадью в выцветшей клеёнке.
– Ты когда сына родила? Число говорила, я запомнил.
– Двадцать девятого мая.
Он послюнил палец, полистал и нашёл.
– «Двадцать девятое мая. Утром одиннадцать, к обеду распогодилось до двадцати трёх. Ветра нет. Черёмуха отцвела».
Оксана сидела и не знала, куда деть руки.
– Слышишь? – он закрыл тетрадь. – Черёмуха отцвела. А ты говоришь – зачем пишу.
Свою фразу про тетрадки он повторил потом много раз. И ей, и Любе, и мастеру из жилконторы, что приходил по поводу сорванного козырька, и врачу из поликлиники.
– Всё моё – в тетрадках.
Люба потом разнесла по двору, что Юрий Матвеевич совсем плох головой: имущество, мол, в тетрадках держит.
А осенью, на четвёртый год их знакомства, Юрий Матвеевич велел ей взять выходной.
– Куда это мы?
– На станцию.
– На какую станцию?
– На мою.
Ехали автобусом до конечной, потом шли пешком через поле, и Оксана всю дорогу боялась, что он не дойдёт. Он дошёл. Опирался на палку, останавливался подышать, но шёл сам и руку не дал ни разу.
Станция стояла у реки, за покосившимся забором. Домик с облупившейся зелёной краской, антенна, две мачты. На площадке торчала будка на ножках – белая, решётчатая, на четырёх ногах, чисто избушка на курьих ножках. Дверца висела на одной петле.
– Психрометрическая, – Юрий Матвеевич подошёл и потрогал будку ладонью. – Тут термометры стояли. Четыре штуки.
– А теперь?
– А теперь автомат за них считает. И правильно считает, чего уж.
Он обошёл площадку по кругу, как своё поле. Показал, где стоял осадкомер, где мерили высоту снега по рейке, где однажды в семьдесят девятом году ветром завалило мачту и они с мужиками поднимали её втроём двое суток.
– А зимой как же вы? Ночью тоже?
– И ночью. Каждые три часа. Клава мне термос собирала.
Он замолчал и постоял, глядя на реку.
– Она сюда со мной в ночь ходила. Боялась одна дома. Придёт, сядет вон там, на ступеньку, и сидит, пока я снимаю. В любую погоду.
Оксана не нашлась, что ответить, и просто стояла рядом.
– Вот и всё моё хозяйство, – он стукнул палкой по столбику. – Сорок пять лет. Ни одного пропуска. Ни разу.
Обратно он шёл медленнее и уже держался за её локоть.
Прошло ещё два года.
Юрий Матвеевич умер в марте, в оттепель, тихо, во сне, на восемьдесят пятом году. Утром он ещё выпил чаю и продиктовал Оксане цифры, потому что рука уже плохо держала карандаш. Днём прилёг. И всё.
Хоронила его Оксана. Пришли двое с бывшей станции, соседки, Люба с гвоздиками, сын Артём приехал помочь с машиной. Народу вышло немного, зато все свои.
А после похорон она всё равно ходила в квартиру. Каждое утро отпирала дверь своим ключом, протирала листья у Клавиного столетника, вытирала пыль там, где её не было.
И записывала погоду.
Восемь дней подряд, утром и вечером, как он велел. Стучала по стеклу, ждала, куда дёрнется стрелка, и выводила в тетради цифры своим крупным неровным почерком. Зачем – объяснить не смогла бы. Просто нельзя было оставить тетрадь недописанной, раз человек шестьдесят три года не пропустил ни дня.
А на девятый день во двор въехала серая иномарка.
Из неё вышла крепкая женщина в хорошем пальто, за ней – парень лет тридцати и девушка помоложе.
– Здравствуйте. Это ведь квартира Долгих?
– Это, – Оксана как раз отпирала замок.
– А вы кто?
– Оксана. Я за ним ходила.
– Понятно, – женщина оглядела её сверху донизу и протянула руку. – Зоя Павловна. Я Клавдии двоюродная племянница, мне соседи ваши отзвонились. Ближе меня родни у него нет.
Про Зою Павловну Оксана слыхала. Она звонила раза три за шесть лет – на Новый год, и всегда очень быстро. Юрий Матвеевич после этих звонков ходил хмурый и заводил разговоры о том, что телефон – вещь бесполезная.
– Проходите, – сказала Оксана.
Прошли.
Зоя Павловна двигалась по квартире уверенно, как хозяйка, которая вернулась из отпуска. Открыла шкаф. Проверила сервант. Постучала по стене в спальне – зачем, непонятно.
– Слав, посмотри в антресолях. Там документы должны быть.
Парень полез. Девушка стояла в прихожей и разглядывала фотографии на стене.
– А сберкнижка где? – спросила Зоя Павловна.
– Не знаю. Он мне денег не показывал.
– Не показывал он ей, – Зоя Павловна усмехнулась. – Ключи-то отдайте.
Оксана достала из кармана ключи и положила на тумбочку. Молча, не глядя.
– И вы уж не обижайтесь, – прибавила Зоя Павловна помягче. – Я всё понимаю, вы человек хороший, помогали. Но родня есть родня, у нас закон.
– Я и не обижаюсь.
– Вот и славно. Вещи свои заберите, если что тут ваше.
Ничего своего у Оксаны в этой квартире не было. Только фартук на гвозде за дверью да Клавина чашка, из которой она шесть лет пила чай. Чашку она брать не стала.
Разбирать начали в тот же вечер.
Славик выносил во двор всё подряд: старое пальто, две табуретки, банки, чемодан с ремнями. А потом дошла очередь до шкафа.
– Мам, тут бумага какая-то. Тетради.
– Какие тетради?
– Да я откуда знаю. Погода тут написана. И числа.
Зоя Павловна подошла, взяла одну, полистала с середины и бросила обратно.
– Ну и дед. Всю жизнь чепуху писал.
– Может, оставим? – подала голос Настя из прихожей. – Раз он писал…
– Настя, не начинай. Куда я это дену, в машину?
– На помойку, значит, – Славик уже прикидывал, за сколько ходок управится.
– На помойку, – не оборачиваясь, подтвердила Зоя Павловна. – Макулатура одна.
Оксана в это время стояла у подъезда. Она не собиралась стоять – просто вышла и не смогла уйти домой.
Славик вынес первый мешок и бросил его у бака. Мешок был набит плотно, тетради топорщили клеёнку по углам. За первым он вынес второй.
– Погоди, – Оксана шагнула к нему. – Отдай.
– Чего?
– Мешки отдай. Мне.
Славик пожал плечами.
– Да берите. Всё равно выкидывать.
Она перетаскала оба мешка к себе, в свою однушку в соседнем доме, по одному, останавливаясь на площадках. Поставила у батареи. Села на пол и развязала.
Шестьдесят три тетради. Она вытирала с них пыль ладонью, открывала наугад и читала.
«12 января. Ночью минус двадцать восемь, к утру потеплело. Ветер северный, слабый. Клава сварила щи».
«3 мая. Тепло, плюс девятнадцать. Гроза с градом, град мелкий. Первый в этом году».
«9 ноября. Пасмурно, мокрый снег. Клавы нет две недели. Записывать больше не для кого, но буду».
«31 декабря. Минус шесть, тихо. Никого. Ёлку не ставил».
«17 марта. Ясно, к вечеру задуло. Приходила девка из конторы, белила потолок. Стучать по барометру не умеет».
Вот на этой строчке Оксана и заревела. Сидела на полу среди тетрадей и ревела в голос, чего не позволяла себе даже на похоронах.
Последнюю тетрадь она открыла уже под утро. Записи в ней обрывались на марте, на её собственной руке – это она писала под диктовку последние две недели.
А на последней странице, где ещё оставалось чистое место, лежал сложенный вчетверо лист.
Почерк был его, хотя буквы прыгали.
«Ксюша. Если ты это читаешь, значит, тетрадки ты не выбросила, и я в тебе не ошибся. Квартира твоя, всё оформлено как положено, нотариус Вера Никитична, Советская, 12. Не спорь со мной, я уже не могу ответить. Погоду записывай дальше. Каждый день, утром и вечером. Не ленись. Барометр не гладь – стучи».
Нотариус нашлась там, где было написано.
Вера Никитична посмотрела бумаги, кивнула и подтвердила: завещание составлено больше трёх лет назад, всё чисто, всё зарегистрировано, и наследственное дело уже открыто. Родне, разумеется, сообщат.
– Вы не переживайте, – добавила она, глядя на растерянную Оксану. – Такое чаще, чем вы думаете. Люди неглупые, они видят, кто рядом.
Зоя Павловна приехала через неделю.
Оксана открыла ей дверь своей однушки и молча посторонилась. Гостья вошла, но раздеваться не стала.
– Значит, вот как, – начала она. – Всё-таки выходили себе жилплощадь.
– Выходила, – не стала спорить Оксана.
– А ведь он меня в детстве на руках…
– Зоя Павловна. Он вам звонил в позапрошлом году, зимой. Батарея текла, я одна не справлялась. Вы сказали – некогда.
Та поджала губы.
– У меня работа.
– У всех работа.
Помолчали. Зоя Павловна оглядела чужую тесную кухню, кастрюлю на плите, вязаный половик.
– Судиться буду, – объявила она наконец, но как-то без охоты.
– Ваше право.
Судиться Зоя Павловна не стала. Ей объяснили в юридической консультации, что завещание крепкое, а на обязательную долю она не тянет никаким боком.
Зато через месяц в дверь позвонила Настя.
Стояла на пороге в кроссовках, мялась, наматывала на палец ремешок от сумки.
– Здравствуйте. Я вас не отвлекаю?
– Заходи.
Девушка прошла на кухню, села на краешек табуретки и уставилась на мешки у батареи – Оксана так и не разобрала их до конца.
– Это они? Тетради?
– Они.
– А можно… – Настя запнулась и начала снова. – Мне мама рассказала, что там погода записана. За все годы. А у меня день рождения двадцать второе июля. Я родилась в две тысячи третьем году. Можно посмотреть, какая была погода?
Оксана отставила чашку и полезла в мешок за нужной тетрадью. Полистала. Нашла.
– «Двадцать второе июля. Жарко, плюс тридцать один. Ветра нет. К вечеру пришла гроза с северо-запада, короткая. После грозы над рекой стояла радуга».
Настя слушала, приоткрыв рот.
– Радуга, – повторила она. – Надо же. А мама уверяла, что он чудной.
– Не чудной он был, – Оксана закрыла тетрадь. – Обстоятельный.
Девушка ушла через два часа, унося с собой чай, три бутерброда и переписанную от руки страничку про радугу.
А ещё через неделю позвонила Зоя Павловна. Голос был сухой и неловкий.
– Оксана… Ивановна. Тут такое дело. У Клавы вроде серебряные ложки были, шесть штук, ещё от бабушки. Мне бы на память.
– Приезжайте. Ложки у меня – Славик их тогда к баку вынес, я подобрала. И фотографии заберите, я вам всё сложила в коробку. Там и Клавдия молодая, и мать её.
На том конце помолчали.
– Спасибо, – выдавила Зоя Павловна и положила трубку.
Люба объявилась в июне, с банкой варенья и виноватыми глазами.
– Ксюш, я ведь не со зла тогда. Я как лучше хотела, предупредить.
– Знаю.
– Ты не сердишься?
– Не сержусь, – Оксана взяла банку и поставила на стол. – Только ты, Люб, в другой раз сперва посмотри, кто человеку хлеб носит, а потом уже язык распускай.
Люба покивала, посидела для приличия десять минут и ушла. Во дворе она теперь рассказывает всем, что всегда знала: Юрий Матвеевич Оксане квартиру отпишет, потому что справедливость есть.
В квартиру Юрия Матвеевича Оксана переехала в сентябре, когда всё оформили окончательно. Барометр сняла со стены только один раз, чтобы протереть корпус и повесить обратно на те же два шурупа, ровно на прежнее место, где обои остались невыгоревшими.
Тетради вернулись в шкаф. Все шестьдесят три, корешок к корешку, по годам.
А шестьдесят четвёртая лежит теперь на подоконнике, открытая.
Каждое утро Оксана будет вставать, ставить чайник и подходить к окну. Она постучит пальцем по стеклу барометра, посмотрит, куда дёрнулась стрелка, и запишет: давление, температура, ветер, облачность. Почерк у неё крупный, не такой аккуратный, как у него, зато буквы стоят ровно.
Настя приедет к ней в конце июля, на свой день рождения, с тортом и в новом платье. Они будут пить чай на кухне до вечера, а потом выйдут на балкон – смотреть, как за домами собирается туча.
– Ой, гроза будет, – скажет Настя. – Прямо как тогда.
– Будет, – кивнет Оксана. – Стрелка с утра падала.
– А радуга?
Оксана посмотрит на небо, прикинет по-хозяйски, откуда идёт, и ответит так, как ответил бы он:
– Будет тебе и радуга. Только сначала промокнем.
