Две матери одного мальчика

Мария увидела сына прежде, чем увидела свой дом.

Он бежал по улице с охапкой хвороста, худой, длинноногий, в чужой стёганой куртке, рукава которой были ему коротки. Бежал легко, перепрыгивая через лужи, и всё время оглядывался на женщину, шедшую следом с двумя вёдрами. Осенний ветер швырял ему волосы на лоб, одна ветка выскользнула из охапки, мальчик остановился и крикнул:

— Мам, я сам донесу! Не бери!

Мария остановилась посреди дороги. Перед ней был её сын.

Живой.

Когда Мария уходила отсюда, ему было пять. Нос картошкой, коленки сбиты. Теперь мальчику шёл девятый год, и в нём почти не осталось того ребёнка, которого она помнила. Только походка. И привычка чуть выворачивать левую ступню, когда торопился.

Мария почувствовала, что ноги перестали держать. Она прислонилась к плетню.

— Серёжа…

Имя вышло на одном дыхании.

Мария знала женщину. Анна Кузьминична. Три дома от них.

До войны у неё было двое своих: подросток Витя и девочка Катюша на год младше Серёжи. Муж погиб еще до войны, и Анна растила детей одна, работала на почте. Она приносила Марии письма от мужа, заходила за солью, одалживала керосин. Иногда Серёжа играл у них во дворе.

Мария шагнула с дороги за калитку разрушенного дома и спряталась за остатками кирпичной стены.

Серёжа с Анной проходили совсем близко.

— Мам, а сегодня картошку печь будем?

— Если уроки сделаешь.

— Я всё сделал.

— В школе?

— На перемене.

— Серёжа.

— Ну почти всё.

— Значит, сначала почти всё доделаешь, а потом почти картошку получишь.

Мария прикусила губу. Она ждала этого возвращения семьсот восемьдесят четыре дня. Считала сначала недели, потом месяцы, потом перестала, потому что от счёта можно было сойти с ума. Все эти два года Серёжа оставался внутри неё пятилетним. Он сидел на подоконнике в синей рубашке, ел корочку хлеба и сердился, что мать не разрешает выбежать во двор.

Она помнила последнее утро до мельчайших подробностей.

— Я к вечеру вернусь, — сказала тогда.

Серёжа не хотел отпускать.

— Возьми меня.

— Дорога дальняя.

— Я быстро хожу.

— Мне за бабушкой надо. Она больная.

— Я помогу.

— Ты Анну Кузьминичну слушайся. Одну ночь переночуешь у неё, а завтра я вернусь.

Он надул губы. Мария присела и застегнула на нём верхнюю пуговицу рубашки.

— Ты мужчина?

— Мужчина.

— Тогда без капризов.

— А ты конфетку привезёшь?

— Две.

Она поцеловала его в макушку и ушла.

В тот же день немцы перерезали дорогу.

К вечеру районный центр бомбили. Мост взорвали. Мария оказалась по другую сторону реки вместе с десятками людей. Потом пришли немцы, началась оккупация, облавы, пропуска, комендатура. Дважды она пыталась пройти домой. Один раз её вернули с блокпоста, второй — задержали и сутки продержали в сарае вместе с другими женщинами.

Потом она узнала, что её деревню тоже заняли.

Весной сорок второго она встретила женщину из соседней деревни. Мария схватила её за рукав:

— Калиновку знаешь?

— Знаю.

— Там мальчик мой. Серёжа Громов. Семь лет скоро. У Анны Кузьминичны должен быть.

Женщина отвела глаза.

— Там зимой расстрелы были.

— Я про мальчика спрашиваю.

— Не знаю я мальчика.

— Анну знаешь?

— Дом её цел.

— А дети?

Женщина помолчала.

— Какие дети у неё теперь…

Мария тогда не поняла.

А теперь Серёжа был здесь. Живой. Он называл другую женщину мамой. Мария дождалась, пока они скроются за поворотом. Потом вышла из-за стены.

Чемодан, с которым она шла последние двенадцать километров, стоял на пеньке. В нём лежали две рубашки, кусок чёрного хлеба, платок покойной матери и деревянная машинка.

Машинку Мария выменяла зимой у старика на половину своей дневной пайки. У игрушки не было одного колеса. «Починим с Серёжей», — думала она всю дорогу. Теперь смотреть на чемодан было страшно.

Она не знала, что делать. Пошла к дому Анны. Во дворе висело бельё. На крыльце стояли Серёжины маленькие сапоги, вымазанные глиной. На подоконнике лежала школьная тетрадь.

Мария подошла к окну. В комнате горела лампа.

Серёжа сидел за столом, высунув язык, и что-то писал. Анна стояла возле печи, помешивала в чугунке. Потом подошла к мальчику, заглянула в тетрадь и легонько стукнула пальцем по строчке.

— Это что за курица пробежала?

— Это «ж».

— Это не «ж». Это инвалид какой-то.

— Анна Петровна сказала, можно так.

— Анна Петровна тебя пожалела.

Серёжа хихикнул, потянул женщину за передник.

— Мам, а ты красиво пишешь?

— Я всё красиво делаю.

— Врёшь.

Анна замахнулась на него полотенцем. Он завизжал, побежал вокруг стола. Мария отшатнулась от окна. Под ногой хрустнула ветка. В комнате сразу стало тихо. Анна подошла к окну. Их глаза встретились. Полотенце выпало у неё из руки. Мария увидела, как женщина побелела. Серёжа что-то спросил из-за стола. Анна не ответила. Потом быстро задёрнула занавеску.

Через минуту дверь открылась. Анна вышла на крыльцо без платка. Они смотрели друг на друга.

— Маша…

Мария не помнила, как дошла до ступенек. Анна спустилась навстречу.

— Ты живая.

— Где мой сын?

Анна вздрогнула.

— Тише.

— Я спросила, где мой сын.

— В доме.

— Тогда чего ты меня не пускаешь?

Мария сделала шаг к крыльцу.

Анна встала перед ней.

— Не сейчас.

Мария посмотрела на неё так, что та опустила руки.

— Отойди.

— Маша, послушай.

— Два года я слушала. Немцев. Полицаев. Чужих людей. Все мне рассказывали, куда нельзя идти, где нельзя искать, чего нельзя спрашивать. Отойди от двери.

Из дома донёсся Серёжин голос:

— Мам!

Обе женщины замерли.

— Мам, у меня перо сломалось!

Анна закрыла глаза. Мария смотрела на дверь. Сын был в нескольких шагах. Можно было открыть. Войти. Позвать.

Он поднимет голову.

Что будет потом, она не знала. Бросится к ней? Испугается? Не узнает?

— Не говори ему, что я вернулась, — вдруг сказала Мария.

Анна открыла глаза.

— Что?

Мария сама не ожидала этих слов.

— Сегодня не говори.

— Маша…

— Я видела вас.

Анна опустила голову.

— Он тебя мамой называет.

Тишина между ними стала такой плотной, что слышно было, как с крыши капает вода.

— Давно? — спросила Мария.

Анна не ответила.

— Я спросила — давно?

— С весны.

Мария усмехнулась.

— С весны.

— Первый раз случайно вышло.

— Как это — случайно?

— Температура у него была. Почти сорок. Бредил ночью, звал тебя. Я сидела рядом. Он схватил меня и сказал: «Мама». Утром ничего не помнил.

— А потом?

Анна потёрла ладонями передник.

— Потом ещё раз.

— И ты позволила.

— Что мне надо было сделать? Оттолкнуть его?

— Сказать правду.

Анна подняла глаза.

— Какую правду мы тогда знали?

Мария шагнула ближе.

— Что я его мать.

— А где ты была?

Это прозвучало не как упрёк. Но Мария вздрогнула.

— В оккупации.

— Я знаю теперь.

— А тогда?

Анна молчала.

— Ты решила, что я умерла?

— Нам сказали.

— Кто?

— Пелагея из Черновки. Она пришла весной прошлого года. Сказала, что в том районе немцы женщин повели к оврагу. Тебя будто видели среди них.

У Марии похолодели ладони.

— И ты сразу сказала моему сыну, что я погибла?

— Нет.

— Когда?

Анна посмотрела в сторону окна.

— Через полгода.

— Зачем?

— Потому, что он ждал тебя каждый день.

Мария не шевельнулась.

— Первые месяцы спал одетый. Говорил: «Мама ночью придёт, я быстро встану». Еду откладывал. Если давали кусочек сахара, заворачивал в бумагу тебе. Возле дороги сидел. Зимой тоже. Я тащила его домой, он орал, кусался. Потом начал бегать на станцию.

Анна говорила тихо, но слова падали один за другим.

— Один раз чуть под машину не попал. Услышал, что женщина приехала из района, и побежал. Вернулся ночью. Без варежки. Руки синие. А потом заболел.

Мария отвернулась.

За забором прошла старушка, поздоровалась с Анной, бросила быстрый взгляд на незнакомую женщину и пошла дальше.

— Он спрашивал: «Почему она не приходит? Я плохой?» Вот тогда я сказала, что ты умерла.

Мария резко повернулась.

— Ты сказала ему, что я умерла?

— Да.

— Моему ребёнку.

— Да.

— Ты похоронила меня, пока я была жива.

Анна побледнела.

— Я хотела, чтобы он перестал ждать.

— И начал называть мамой тебя?

— Нет!

Она впервые повысила голос и тут же оглянулась на окно.

В доме что-то стукнуло. Обе замолчали. Серёжа не вышел.

Анна продолжила шёпотом:

— Не для этого. Никогда. Клянусь тебе.

Мария смотрела на неё и вдруг заметила, как сильно та изменилась. Волосы почти совсем поседели. Под глазами лежали глубокие тени. На правой щеке был виден тонкий белый шрам, которого раньше не было.

— Где Витя? — спросила Мария.

Анна застыла.

— А Катя?

Ни один мускул на её лице не дрогнул.

Только пальцы судорожно сжали край передника.

— Нет их.

Мария ничего не сказала.

Анна смотрела мимо неё.

— Витю повесили возле школы.

Мария прикрыла рот ладонью.

— За что?

— Листовки носил. Ему четырнадцать было.

— Господи…

— А Катю…

Анна сглотнула.

— Когда немцы отступали, стали стрелять по улице. Она из погреба выскочила. Сказала, что Серёжа там один.

Мария не поняла.

— Как один?

— Его после облавы спрятали в другой погреб. Катя знала. Побежала за ним.

Анна помолчала.

— Серёжу привела.

— А она?

Анна покачала головой.

Мария опустилась на нижнюю ступеньку. Долго слышала только собственное дыхание. В доме Серёжа начал читать вслух:

— «У Ма-ши бы-ла…»

Он запнулся.

— Мам! Тут какое слово?

Анна дёрнулась на его голос. И Мария увидела это. Не притворство. Не присвоение чужого. Материнский отклик, мгновенный, телесный. Так же когда-то вздрагивала она сама.

— Иди, — сказала Мария.

Анна не двинулась.

— Он зовёт тебя. Иди.

Та поднялась на крыльцо, но у двери обернулась.

— Где ты ночевать будешь?

— В своём доме.

— Там крыши нет.

— У тёти Настасьи.

— Она умерла зимой.

Мария закрыла глаза. Ещё одно имя.

— Тогда в сарае.

— Не говори глупости. У меня есть задняя комната.

— Под одной крышей с ним?

— Ты сама сказала пока не говорить.

Мария встала.

— До завтра.

— Маша.

— Что?

Анна смотрела на неё с таким страхом, что Мария почти пожалела её.

— Ты заберёшь его?

— А зачем, по-твоему, я шла сюда два года?

Анна опустила голову.

— Понятно.

Мария повернулась.

— Маша.

Она остановилась.

— Дай мне неделю.

Мария медленно обернулась.

— Что?

— Семь дней.

— Для чего?

Анна стояла на крыльце, вцепившись рукой в косяк.

— Потом заберёшь. Я сама ему всё расскажу. Подготовлю. Скажу, что ошиблась, что ты живая. Только не сегодня.

Мария смотрела на неё и не верила.

— Ты просишь меня ещё неделю не быть матерью собственному ребёнку?

— Я прошу не ломать его за один вечер.

— А меня можно?

— Нет.

— Тогда чего ты просишь?

Анна спустилась на ступеньку.

— Он уже один раз потерял мать.

Мария побелела.

— Не смей.

— Я не про себя.

— Именно про себя.

— Про него!

Анна зажала рот рукой, выдохнула и заговорила тише:

— Он пережил твою смерть. Так он думает. Потом смерть Кати. Вити. Подвал. Голод. Он по ночам до сих пор просыпается и проверяет, дома ли я. Если ты войдёшь сейчас и скажешь: «Я твоя мать, а эта женщина тебе врала», — что у него останется?

— Правда.

— А кроме неё?

Мария не нашла ответа.

— Семь дней, — повторила Анна. — Я больше ничего у тебя не попрошу.

— А потом?

Женщина прикрыла глаза.

— Потом я сама соберу его вещи.

Мария ушла. Всю ночь она не спала. Приютила её старая учительница Марфа Ильинична. Увидев Марию на пороге, перекрестилась и заплакала.

— Живая… Господи, живая…

За чаем Мария спросила:

— Вы знали, что Серёжа Анну мамой зовёт?

Марфа Ильинична долго мешала пустой чай.

— Знала.

— Почему никто не остановил?

— А кто должен был?

— Хоть вы.

Старуха подняла на неё глаза.

— Ты думаешь, мы тут выбирали, как правильно? Мы выбирали, как до утра дожить.

Мария отвернулась.

— Серёжа без неё бы не выжил, Машенька.

— Я знаю.

— Не знаешь.

Марфа Ильинична придвинула лампу ближе.

— В первую зиму Анна отдала ему Витину валенку, потому что у мальчика ноги обморозились. Второй не было — обмотала тряпьём. Когда тиф пошёл, две недели возле него сидела. Когда немцы детей на площадь согнали, спрятала Серёжку в подполе. А Катя…

— Она мне рассказала.

Старуха замолчала.

— Я не говорю: отдай ей ребёнка, — продолжила она наконец. — Он твой. Был и будет. Только не делай вид, будто этих двух лет не было.

На рассвете Мария вышла на улицу.

Дом Анны виднелся через три двора.

Серёжа вышел первым, с портфелем.

Анна догнала, застегнула ему воротник.

Он что-то сказал.

Она рассмеялась.

Мария пошла следом.

В школе остановилась за углом.

На перемене дети высыпали во двор. Серёжа играл в лапту. Был быстрый, шумный, сердился, когда проигрывал, толкался плечом, спорил.

Мария смотрела из-за забора.

В какой-то момент он повернул голову прямо к ней.

Она замерла.

Сын нахмурился.

Потом подошёл ближе.

— Тётенька, вы кого ждёте?

Мария не могла ответить.

Он смотрел на неё своими серыми глазами. Её глазами.

— Никого.

— А чего тогда стоите?

— Так.

Серёжа пожал плечами.

— Вы не здешняя.

— Почему?

— Я всех знаю.

Мария улыбнулась.

— Когда-то была здешняя.

Мальчик ещё несколько секунд разглядывал её.

— Вы плачете?

Она быстро вытерла щёку.

— Ветер.

— Ветра нет.

Из школы крикнули:

— Громов! Звонок!

Он обернулся.

— Иду!

Потом снова посмотрел на Марию.

— А вы к кому приехали?

Она почувствовала, как сердце ударило где-то в горле.

— К сыну.

— Он здесь учится?

— Да.

— А какой класс?

— Не знаю.

Серёжа засмеялся.

— Как же вы не знаете?

— Долго его не видела.

Смех исчез.

— На войне были?

— Вроде того.

Он постоял ещё немного.

— Вы приходите после уроков. Я помогу искать.

И убежал.

Мария прислонилась лбом к холодному забору.

Она провела возле собственного сына. Не как мать. Как чужая женщина.

Серёжа действительно ждал её после школы.

— Ну что, нашли?

— Пока нет.

— А как его зовут?

Мария помедлила.

— Серёжа.

Мальчик оживился.

— Как меня.

— Да.

— А фамилия?

— Не скажу.

— Почему?

— Секрет.

Он одобрительно кивнул.

— Тогда сложно найти.

Они пошли по улице.

Серёжа рассказывал, где до войны была контора, какой дом сожгли, где немецкий грузовик провалился в канаву. Мария слушала и ловила каждый жест.

Возле своего прежнего дома она остановилась. От него оставались печь и половина стены.

Серёжа сказал:

— Здесь одна женщина жила. Тоже с мальчиком.

Мария не могла выговорить ни слова.

— Мама рассказывала. Немцы всё разбили.

— А мальчик?

— Живой.

— Откуда знаешь?

— Мама знает.

Мария отвернулась.

— Серёжа, тебя домой не заругают?

— Не-а. Я скажу, что помогал женщине.

— Какой женщине?

Он задумался.

— А как вас зовут?

— Мария.

Мальчик странно посмотрел на неё.

— Мою настоящую маму тоже так звали.

Мария остановилась.

— Настоящую?

— Ну ту, которая умерла.

Он сказал это спокойно.

Так говорят о человеке, которого помнят всё меньше.

— Ты её помнишь?

Серёжа пожал плечами.

— Немножко.

— Что помнишь?

Он нахмурил лоб.

— Волосы длинные.

У Марии волосы всю жизнь были до плеч.

— Ещё?

— Она пела.

Мария никогда не пела. Даже колыбельные говорила почти шёпотом, потому что не попадала ни в одну ноту.

— Ещё у неё было красное платье.

Красного платья у Марии не было. Она поняла. Его воспоминания уже перемешались с чужими рассказами, снами, картинками.

— А лицо?

Серёжа виновато опустил глаза.

— Не очень.

Мария отвернулась, чтобы он не увидел.

Мальчик вдруг дотронулся до её руки.

— Вы не плачьте. Может, ваш сын вас помнит.

Она присела перед ним.

Так близко, что могла видеть маленькую белую полоску над бровью. Шрам. Этого шрама раньше не было.

— А если не помнит?

Серёжа подумал.

— Тогда вы ему расскажете.

— Что?

— Всё.

— И он поверит?

— Если вы мама — поверит.

Мария не выдержала и прижала ладонь ко рту.

— Тётя Маша, вам плохо?

— Нет.

— Может, маму позвать?

Она почти рассмеялась.

— Не надо.

На третий день Серёжа сам пришёл к Марфе Ильиничне.

— Тётя Маша здесь?

Мария вышла во двор.

В руках у него было яблоко.

Маленькое, побитое.

— Это вам.

— Откуда?

— У Семёновых дерево уцелело.

— А сам?

— Я уже ел.

По тому, как он отвёл глаза, Мария поняла: не ел. Она разрезала яблоко.

— Тогда половину ты.

— Мне нельзя у чужих брать.

— А давать чужим можно?

Он засмеялся.

Они ели одно яблоко на двоих.

Вечером Анна пришла сама.

— Он про тебя весь день говорит.

Мария не пригласила войти.

Они стояли возле калитки.

— Что говорит?

— Что приехала женщина, ищет сына.

Мария усмехнулась.

— Ищет.

Анна опустила голову.

— Я попробовала сегодня начать.

— И?

— Спросила: «А если бы оказалось, что твоя мама жива?»

Мария сжала калитку.

— Что он сказал?

Анна молчала.

— Говори.

— Сказал: «Не может быть».

— И всё?

— Потом спросил, уйду ли я, если она вернётся.

У Марии болезненно сжалось горло.

— Что ты ответила?

— Что никуда не исчезну.

Мария посмотрела на неё.

— Правильно.

Анна удивлённо подняла глаза.

— Он не должен ещё одну мать хоронить, — сказала Мария. — Даже живую.

Впервые за эти дни они посмотрели друг на друга не как соперницы.

На четвёртый день Мария показала Серёже машинку.

— Ой!

Он сразу схватил её, потом вспомнил о вежливости и вернул.

— Можно?

— Тебе.

— Мне?!

— Да.

— За что?

— Просто.

Он рассматривал сломанное колесо.

— Тут починить можно.

— Я тоже так думала.

— У дяди Феди проволока есть. Я сделаю.

— Вместе?

Серёжа задумался.

— Вместе.

Они сидели у Марфы во дворе до темноты. Он рассказывал про Катю.

Впервые.

— Она была храбрая. Даже Витька её слушался иногда. Когда стреляли, она меня за печку затолкала. И сказала: «Сиди, дурак».

Он улыбнулся.

— Потом она умерла.

Мария молчала.

— Мама долго вообще со мной не разговаривала.

— Почему?

— Плакала.

— А ты?

— Я тоже. Потом перестали.

Он покрутил машинку.

— Я сначала её тётей Аней звал.

Мария осторожно спросила:

— А потом?

— Потом мамой.

— Почему?

Серёжа пожал плечами.

— Не знаю.

Через мгновение добавил:

— Ей понравилось.

Мария отвернулась.

На пятый день он спросил:

— А твой сын похож на меня?

У неё уже не хватало сил для лжи.

— Очень.

— Прямо очень?

— Глаза такие же.

— И уши?

Мария рассмеялась сквозь слёзы.

— Уши у него меньше.

Серёжа возмутился:

— У меня нормальные!

— Конечно.

Он посмотрел подозрительно.

— А вы откуда знаете, какие у меня уши?

Мария замерла. Мальчик ждал. Она могла сказать. Сейчас. Протянуть руку. «Потому что я держала тебя первым человеком после акушерки. Потому что семь лет назад целовала эти уши. Потому, что знаю каждую родинку на твоём теле».

Но вспомнила просьбу Анны. Семь дней.

— Рассмотрела, — сказала она.

Серёжа вроде поверил.

На шестой день Анна принесла старую фотографию. Мария узнала её сразу.

Она сидит на ступеньках своего дома, Серёже три года. Он стоит между её коленями с деревянной лопаткой в руке.

— Откуда?

— У тебя за зеркалом лежала. Я за вещами ходила.

Мария провела пальцем по лицу сына.

— Покажешь ему завтра?

— Да.

— Может, сегодня?

Мария подняла глаза.

— Ты готова?

Анна не ответила сразу.

— Нет.

— Я тоже.

Обе невольно улыбнулись. Анна присела на край стула.

— Когда заберёшь его?

— Не знаю.

— Ты же хотела сразу.

— Хотела.

— А теперь?

Мария смотрела на фотографию.

— Куда я его заберу? В половину сгоревшего дома? Работы у меня нет. Даже карточку ещё не оформила.

— Это временно.

— Всё временно, Аня. Только два года почему-то оказались целой жизнью.

Анна сидела тихо.

— Я не оставлю его тебе, — сказала Мария.

— Я знаю.

— Не потому, что ты плохая.

Анна кивнула.

— Я знаю.

— И не заберу тебя у него.

Теперь Анна подняла глаза.

— Что?

— Ты слышала.

— Маша…

— Не знаю, как. Но придумаем.

Анна заплакала. Беззвучно. Мария впервые увидела её слёзы.

На седьмой день они вдвоём пошли за Серёжей в школу.

Анна всю дорогу теребила пояс пальто.

— Не тяни время, — сказала Мария.

— Я не тяну.

— Тянешь.

— Я просто иду медленно.

— Ты всегда быстро ходила.

— Сегодня ноги не идут.

Возле школы Анна остановилась.

— Маша.

— Что?

— Если он к тебе не пойдёт…

Мария почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Что?

— Не заставляй.

— Я его мать.

— Я это знаю.

— Ты боишься, что он выберет тебя?

Анна долго смотрела ей в глаза.

— Боюсь, что ему придётся выбирать.

Из школы высыпали дети. Серёжа заметил их сразу. Сначала обрадовался. Потом удивился, увидев женщин рядом.

— Мам! Тётя Маша!

Он подбежал.

— А вы знакомы?

Анна присела перед ним.

— Серёж…

Что-то в её голосе заставило мальчика насторожиться.

— Что?

— Нам поговорить надо.

— Я двойку не получил.

— Я не про школу.

Он посмотрел на Марию. Она достала фотографию. Серёжа взял. Сначала рассматривал себя. Потом женщину на ступеньках.

— Это я?

— Ты, — сказала Анна.

— Маленький.

— Три года.

— А это…

Он поднял голову. Посмотрел на Марию. Снова на фотографию.

— Тётя Маша?

Никто не ответил.

Лицо мальчика изменилось.

Он отступил.

— Мам?

Анна заплакала.

— Серёженька…

— Это кто?

Мария опустилась перед ним на колени.

— Я твоя мама.

Мальчик отшатнулся.

— Нет.

— Серёжа…

— Нет!

Он бросился за Анну, вцепился в её пальто.

— Мам!

Анна обернулась, попыталась взять его за руку.

— Послушай…

— Ты сказала, она умерла!

— Я ошиблась.

— Ты сказала!

— Серёжа…

— Она не моя мама!

Мария почувствовала, как внутри что-то рвётся. Вокруг уже останавливались дети.

Серёжа спрятал лицо в Аннину спину.

— Уйди! — крикнул он Марии. — Уйди!

Мария поднялась. Весь мир качнулся. Анна протянула к ней руку.

— Маша…

Она отступила. Потом ещё на шаг. И ушла. До дома Марфы не дошла. Села на мокрое бревно возле разрушенной кузницы и долго смотрела на свои руки. Этими руками она когда-то держала новорождённого Серёжу. Купала. Кормила. Прижимала. Теперь он прятался от неё.

К вечеру пришла Анна.

— Он уснул.

Мария не спросила где. И так знала.

— Кричал долго?

— Да.

— Плакал?

— Да.

— Ты?

Анна села рядом на бревно.

— Тоже.

— Зря я согласилась на неделю.

— Почему?

Мария посмотрела на неё.

— Потому, что успела поверить, что он меня почувствует.

Анна помолчала.

— Почувствовал.

— Он меня выгнал.

— Потому, что испугался.

— Не оправдывай.

— Я его знаю.

Мария отвернулась.

— Вот именно.

Анна вздрогнула, но ничего не сказала.

На следующий день Мария не пришла к школе. И через день тоже.

На третий собралась уезжать в районный центр, где обещали работу при госпитале. Не навсегда — на месяц, пока оформит документы и комнату.

Она складывала вещи, когда во дворе хлопнула калитка. Серёжа стоял на пороге. Один.

— Здравствуй, — сказала Мария.

Он не ответил.

В руках держал деревянную машинку.

Колесо было починено.

— Дядя Федя дал проволоку.

— Хорошо получилось.

Серёжа вошёл.

Посмотрел на чемодан.

— Уезжаете?

— Ненадолго.

— К сыну?

Мария сглотнула.

— Нет.

Мальчик поставил машинку на стол.

— Мама сказала, что ваш сын — я.

— Да.

— А она тогда кто?

Мария села, чтобы не смотреть сверху.

— Тоже мама.

Серёжа нахмурился.

— Две не бывает.

— Бывает.

— У Васьки одна.

— У Васьки одна. А тебе пришлось слишком много пережить, поэтому у тебя две.

Он молчал.

— Она меня обманула?

Мария медленно ответила:

— Она думала, что я умерла.

— А потом?

— Потом боялась тебя потерять.

— А вы?

— Что я?

— Вы тоже боитесь?

Мария улыбнулась, и губы задрожали.

— Очень.

Серёжа посмотрел на неё.

— Вы правда моя мама?

— Правда.

— Ты обещала две конфеты принести.

Она закрыла глаза.

Вот оно.

То, что не мог подсказать никто.

— Обещала.

— Не принесла.

— Не смогла.

Серёжа серьёзно кивнул.

— Я долго ждал.

Мария больше не выдержала.

— Прости меня.

Мальчик стоял перед ней. Она не протягивала рук. Не смела. Он сделал один маленький шаг. Потом ещё. Остановился совсем близко.

— Ты опять уедешь?

— Если скажешь остаться — останусь.

— А мама Аня?

— Никуда не денется.

— Правда?

— Правда.

— Она сказала, что ты меня заберёшь.

— А ты хочешь?

Серёжа задумался.

— Я хочу домой.

Мария оглядела чужую комнату.

— Какой дом?

Мальчик вдруг заплакал.

— Не знаю.

Мария встала и прижала его к себе. На этот раз он не оттолкнул. Стоял неподвижно, уткнувшись лбом ей в грудь, а потом очень осторожно обхватил руками за пояс.

Мария почувствовала, как он плачет.

— Я тебя не помню, — прошептал он.

— Ничего.

— Совсем почти.

— Ничего, сынок.

Он вздрогнул от этого слова. Но не отступил. В дверях стояла Анна. Мария увидела её. Анна держалась рукой за косяк. Лицо было белым. Серёжа тоже заметил её.

Высвободился из рук Марии. Несколько секунд смотрел на одну женщину, потом на другую. И вдруг бросился к Анне.

— Мам!

Та присела, обняла его. Мария закрыла глаза. Вот сейчас было самое трудное. Не отнять. Не потребовать. Не сказать: «Я настоящая».

Анна подняла на неё мокрое лицо.

— Маша…

Мария подошла. Присела рядом. Серёжа оказался между ними. Он плакал, сердито вытирая нос рукавом.

— Я не хочу выбирать!

Мария и Анна переглянулись.

— А никто тебя не заставляет, — сказала Мария.

— Правда?

— Правда.

— И она останется?

— Останется.

Он повернулся к Анне.

— А она?

Анна прижала ладонь к его голове.

— Тоже.

— Насовсем?

Ни одна не смогла обещать «насовсем». Война ещё шла. Мужчины ещё не вернулись с фронта. Похоронки ещё приходили, дома горели, люди исчезали.

Мария сказала:

— На сколько сможем.

Серёжа всхлипнул.

— А жить где?

Анна тихо улыбнулась.

— Места мало, конечно.

Мария посмотрела на неё.

— У тебя задняя комната свободна?

— Там потолок течёт.

— Починим.

— Кто?

— Я.

Анна впервые за всё время рассмеялась.

— Ну да. Ты у нас плотник.

— А что? Научилась за два года.

Серёжа смотрел на них обеих, не понимая, можно ли уже улыбаться.

Мария взяла его за одну руку. Анна — за другую. Мальчик несколько секунд смотрел на их пальцы, потом крепко сжал обе ладони. В ту ночь Мария впервые спала под одной крышей с сыном. Не рядом.

Серёжа лёг с Анной. Сам. Мария ничего не сказала. Она лежала рядом на полу, слушала его дыхание и понимала, что возвращение оказалось совсем не таким, каким она его представляла.

Она думала, что вернётся — и всё станет на место. Дом. Сын. Его руки на её шее. Слово «мама». Но прежнего места уже не существовало.

Сын вырос, полюбил другого человека, пережил потери, о которых ребёнок вообще не должен был знать. И если Мария действительно вернулась к нему, ей предстояло не забрать своё. Ей предстояло снова стать своей. Утром она проснулась от шороха.

Серёжа стоял рядом, в длинной рубашке.

— Тётя Маша…

Он запнулся. Мария приподнялась на локте.

— Что?

Мальчик молчал. Потом произнёс очень тихо:

— А можно я пока буду звать тебя тётей Машей?

У неё перехватило горло.

— Конечно.

— Ты не обидишься?

— Нет.

Он кивнул и уже хотел уйти, но остановился.

— А потом, может…

Мария ждала.

— Может, потом по-другому.

Она улыбнулась.

— Как захочешь.

В декабре пошёл первый настоящий снег. К тому времени потолок в задней комнате был починен, Мария устроилась санитаркой в госпиталь, а Серёжа научился не просыпаться по ночам, если одна из женщин задерживалась.

Он всё ещё называл Анну мамой. Марию — тётей Машей. Иногда просто Машей. Она не торопила. Однажды вечером Серёжа пришёл из школы с разбитой губой. Анна всплеснула руками:

— Кто?!

— Никто.

— Серёжа!

— Подумаешь.

Мария достала воду, посадила его к лампе.

— Дай посмотрю.

Мальчик отвернулся.

— Само пройдёт.

— Кто ударил?

Он молчал.

Анна присела рядом.

— За что хоть?

Серёжа насупился.

— Петька сказал, что у меня две мамки потому, что я ничей.

В комнате стало тихо.

Мария аккуратно промокнула кровь с его губы.

— А ты?

— Ударил.

— Молодец, — сказала Анна.

— Аня!

— Что? Я бы тоже ударила.

Серёжа впервые улыбнулся. Потом посмотрел на Марию.

— Я ему сказал, что наоборот.

— Что наоборот?

Он пожал плечами.

— Что я дважды чей.

Мария замерла с мокрой тряпкой в руке.

Анна отвернулась к печи.

Серёжа почесал нос.

— Мам, больно.

Обе женщины обернулись одновременно. Он сам этого не заметил.

— Ты кому? — спросила Анна.

Серёжа растерялся. Посмотрел на неё. Потом на Марию. И вдруг рассмеялся.

— Обеим.

Мария опустилась перед ним.

Он привычно потянулся к Анне одной рукой, а другой неожиданно обнял Марию за шею.

За окном шёл снег. В печи потрескивали поленья. На столе лежала починенная деревянная машинка, а рядом — школьная тетрадь, где мальчик снова выводил свою упрямую кривую букву «ж».

Конец.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Две матери одного мальчика
Рассказ «Сколько вы сейчас копить будете, а потом ещё и платить?»