Анатолий всю жизнь держал пчёл, и сколько Фаина себя замужней помнила, столько при нём и стояла рядом, дымарь подавала, рамки держала да жала у него из шеи ногтем выскребала, а сама ни одной семьи не вела, всё больше со слов знала, что там в улье делается. В начале мая она его схоронила…
Ушёл Толя тихо, ночью, дома, сердце не выдержало, а ульи остались вдоль старой сетки под яблонями, как он их в апреле из омшаника вынес и расставил. Омшаником у них звалась врытая в землю тёмная яма с крышей за сараем, где пчёлы зимуют; осенью Толя возил туда ульи на тележке, а весной так же вывозил.
Ставил он их у сетки давно, ещё когда соседний дом стоял пустой и за сеткой никто не жил, ставил летками в свой двор, чтобы пчела над своим огородом шла. Трогать их Фаина не стала, да и не знала толком, как трогать, ходила вдоль ряда, слушала гул, и легче ей от этого гула было, чем от тишины в доме.
А в конце мая в соседний дом въехали молодые из города, Кристина с мужем и мальчонка у них, Илюша. В городе они квартиру снимали, а тут дом продавался недорого, вот и решились. Муж каждый день ездил на машине в райцентр на работу, а Кристина с сыном сидела дома. Фаина к ним с разговорами не лезла, своего горя хватало, кивала через сетку, когда видела, да слышала, как мальчишка по двору с мячом носится и мать его из окна домой зовёт.
В середине июня, в субботу, полола Фаина на огороде лук, когда за сеткой закричал ребёнок, громко, в голос, а следом и мать. Илюша гонял мяч в глубине своего двора, ближе к старому сараю, и оттуда с рёвом кинулся к крыльцу, держась за щёку.
Щека у него пухла прямо на глазах, глаз заплывал… Мужа Кристины дома не было, он с утра уехал на машине в город за последними вещами, так что Кристина позвонила в «скорую», а потом, не выпуская телефона, подбежала к сетке.
– Уберите своих пчёл, у меня ребёнок опух! – закричала она через сетку. – Вы видите, что с ним?! Он глаза открыть не может!
– Жало вынули? – Фаина бросила тяпку и подошла к самой сетке. – Пчела жало оставляет, его ногтем подцепить надо, а не пальцами давить! Погляди на щеке, там чёрненькое должно быть…
– Я вам сказала – уберите! – Кристина её и не слушала. – Мне ваши пчёлы дороже ребёнка не станут, ясно вам?!
Тут бы Фаине смолчать, а она с обиды, с горя своего, которое ещё и не улеглось, сказала через силу, глядя в сторону:
– Они тут раньше вас жили.
Кристина ничего не ответила, ушла с сыном в дом. «Скорая» из райцентра шла долго, Фаина про лук и думать забыла, ходила вдоль сетки и слушала, как за стеной плачет мальчонка. Увезли его с матерью в райцентр на укол, а к вечеру они вернулись на такси, мальчишка уже не плакал, только щека так и оставалась толстая, глаз щёлочкой.
Вечером Фаина сидела у себя на кухне, свет не зажигала, на душе было гадко.
– Вот, Толя, и до твоих пчёл добрались, – сказала она вслух. – Дождались мы с тобой соседей…
Ей было и стыдно, и обидно разом. Стыдно за «раньше вас жили», ведь ребёнок-то при чём, у него щёку разнесло, а она ему про своих пчёл! Обидно, что ей и слова сказать не дали, никто про жало не ответил, а прямо через сетку ткнули в её горе, в Толино хозяйство, как в грязь.
Наутро, в воскресенье, к сетке вышел муж Кристины, вернувшийся из города ночью. Был он молодой, рослый, говорил сухо и коротко, и с рулеткой ходил вдоль сетки, мерил от ульев до столбов и что-то записывал в телефон. Фаина вышла к нему, постояла рядом.
– А жало-то было? – спросила она. – Ты, сынок, у жены-то спросил? Пчела, она жало в коже оставляет, без него не бывает.
– Меня не было, – ответил он, не поднимая головы от рулетки. – Пчёлы ваши у самой сетки стоят, какое ещё жало…
Фаина замолчала. Может, и правда было, мало ли, фельдшер вынула, а ей не сказали, кто ж ей скажет… И сама уже засомневалась, и от этого ещё горше стало.
А сосед достал телефон и прочитал ей, водя пальцем, что по ветеринарным правилам ульи ставят не ближе трёх метров от соседского участка и летками к середине своего участка, а ближе можно только за глухим забором или строением, и чтобы не ниже двух метров.
– Или переставляйте, или ставьте забор, – сказал он. – Иначе я жалобу напишу, так и знайте.
– Да хоть куда их переставляйте! – крикнула от крыльца Кристина. – Они всё равно к нам через сетку летают!
– Переставить? – Фаина даже руками развела. – Летом улей с мёдом, сынок, мне одной не сдвинуть, Толя и то на тележке возил! Да и пчела на старое место летит, её на несколько шагов не переставишь, она вернётся и будет кружить, где улей стоял. Это Толя её переставлять умел, понемногу, а я не умею… А забор на что я поставлю, с пенсии своей?
– Это уже ваши заботы, – ответил сосед и рулетку свернул.
С того дня Кристина сына во двор не выпускала. Гуляли они только по улице, за руку, туда и обратно до магазина, а во двор, к ульям, Илюша ни ногой.
Фаина видела его в окне детской, которое как раз на сетку и на ульи выходило, мальчонка стоял у стекла и смотрел, как пчёлы летают, а Кристина, заметив её, задёргивала при ней занавеску… Ох и тошно же было от этой занавески!
В начале июля, в самую жару, в полдень, из крайнего улья вышел рой. Фаина услыхала гул ещё из дома, выбежала, а пчёлы уже кружили тучей над яблоней у самой сетки, над соседским двором, и садились тяжёлой гроздью на ветку с её стороны. Кристина закричала в окно, увела Илюшу от стекла и закрыла все окна, хоть в доме, поди, и дышать было нечем.
А ведь помнила она, как Толя рой снимал, сто раз она возле него стояла! Подставлял под гроздь роевню, ящик такой лёгкий, который он для роя всегда наготове держал, тряхнёт ветку, и рой туда валится, а там уж закрывай и неси.
Притащила она из сарая лестницу, роевню, дымарь, только дымарь у неё никак не раскуривался, гнилушки сырые, а руки не те, не Толины. Лестница стояла криво, на рыхлой земле, она лезла на неё и боялась упасть, и пока она возилась, рой загудел сильнее, снялся с яблони и ушёл за огороды, а куда, и не углядеть. Опустилась она на землю у пустой роевни и заплакала. С самых похорон не плакала, держалась, а тут прорвало…
– Не уберегла я, Толя, – говорила она, утирая лицо рукавом. – Не уберегла…
Вечером сосед подошёл к сетке, увидел пустую роевню под яблоней.
– Видите, – сказал он, – вы же не справляетесь.
Ничего она ему не ответила. А что тут ответишь, когда правда…
Роевню она в тот вечер так и оставила под яблоней, а ночью лежала и вспоминала, сколько раз Толя при ней рой снимал, и всякий раз у него выходило легко, с шуткой, а у неё вон как вышло. Утром пошла к крайнему улью, постояла, послушала. Гудел улей по-прежнему, остались в нём и пчёлы, и маточники, будет у них молодая матка, ушла-то с роем только часть, а ей всё одно казалось, что от Толиного хозяйства кусок оторвали.
Соседи с ней теперь и не здоровались, Кристина отворачивалась, а муж её, когда видел вдову у ульев, хмурился и уходил в дом. Жалобу он так и не писал, тянул, видать, не хотелось ему в селе, где он без году неделя, начинать с жалобы на вдову, у которой мужа только схоронили…
В конце июля стояла жара, Фаина по вечерам ходила вдоль ульев, слушала, как гудят, отгоняла веткой ос от летков. Летки – это вход в улей, щель внизу, и осы вокруг них к концу лета так и крутились, Толя их всегда гонял.
В соседнем доме окно детской было открыто, только сетка от комаров натянута, Кристина гремела посудой на кухне, а Илюша сидел на подоконнике и смотрел на Фаину.
– Бабушка, а пчёлы ночью спят? – спросил он тихонько, чтобы мать не услыхала.
– Не спят они, милый, – ответила Фаина и подошла поближе к сетке. – Всю ночь крылышками машут, мёд сушат, им спать некогда. Ты вот ухо к стенке приложишь у улья, а там гудит, ровно мотор работает! Мне это дедушка наш рассказывал, он их всю жизнь держал…
Мальчик помолчал, подумал о чём-то своём, а потом спросил то, от чего у Фаины сердце так и оборвалось:
– А когда пчёл увезут, мне гулять можно будет? Папа сказал – можно.
Значит, говорили при нём родители, и не раз, видать: пчёл увезут – будешь гулять. А мальчишка ждал, сидел всё лето у окна и ждал… Она не знала, что ему ответить.
– Можно будет, – сказала она наконец.
Вечером позвонила дочь из области. Фаина рассказала ей и про рой, и про соседа с рулеткой, и про жалобу. Дочь долго молчала, а потом сказала то, что, видать, давно сказать хотела:
– Продай, мама. Ты рой упустила, одна ты не справишься. Это папино было, а не твоё. И ребёнок там, мама, ты пойми!
Спорить она не стала. Сидела после разговора одна и думала, что держит ульи из памяти, из жалости к себе, чтобы в доме гудело, а мальчишка за сеткой всё лето в окно глядит, и грех этот на ней.
На похоронах подходил к ней Толин знакомый из райцентра, у которого своя пасека, сказал тогда: «Надумаешь продавать – звони». Вот она и позвонила.
– Возьму, – сказал он, ничуть не удивившись. – Только в середине августа, раньше никак, своих надо с медосбора привезти. В субботу на рассвете приеду. Летки с вечера закроешь – знаешь как?
– Знаю, – ответила Фаина. – Толя показывал.
Наутро она дождалась, когда сосед выйдет к машине, и сказала ему через сетку, не глядя:
– В середине августа, в субботу, увезут их. Довольны?
– Спасибо, – ответил он, и больше ничего.
Пятница в середине августа выдалась тихая, тёплая. Весь день она ходила сама не своя, а к концу дня, когда солнце уже клонилось, лёт почти кончился и пчёлы вернулись с поля, пошла закрывать летки.
Задвижки-заслонки Толя держал в сарае, в ящике, и показывал ей когда-то, как вставлять их перед перевозкой, на одну ночь, и как дырки в крышках открыть, чтобы пчёлам дышать было чем. Сам он так всегда делал, когда пасеку возил, и ничего им за ночь не делалось. Шла она от улья к улью, у каждого стояла подолгу, слушала, как гудит за стенкой, а у последнего постояла дольше всех.
– Вот и всё, Толя, – сказала она. – Вот и всё…
Кристина в это время снимала во дворе бельё с верёвки. Фаина подошла к сетке, хоть и не хотелось ей ни с кем говорить.
– Закрыла я их, все до одной, – сказала она. – Утром увезут. Пускай уж мальчишка погуляет.
Кристина посмотрела на неё, на ульи, хотела, видать, что-то сказать, да не сказала. Пошла в дом и вывела Илюшу во двор, наказала гулять на полчасика, пока светло, а сама опять к белью.
Мальчишка от радости и не знал, за что хвататься, носился по двору с мячом, а мяч возьми да закатись к дальнему сараю, под дверь, где снизу доски выломаны, и Илюша полез за ним.
Немного погодя из глубины соседского двора раздался крик. Кристина бросила бельё и побежала, а Илюша уже шёл ей навстречу от сарая, держался за руку и ревел, и рука у него пухла.
– Вы же сказали – закрыли! – закричала Кристина. – Вы же сказали!
Фаина не стала ей отвечать, обежала с улицы через калитку и вошла к ним во двор, взяла мальчика за руку, повернула к свету. Укус был, рука красная, пухнет, а жала нет. Она поглядела ещё раз, близко, ногтем провела, и опять ничего, кожа гладкая, только вздулась.
Тут-то Фаина и поняла… Её-то пчёлы заперты с вечера, все до одной, сама закрывала. И жала нет. Пчела жало оставляет, а оса нет, оса жалит и улетает, ей хоть бы что!
– Ты где был, милый? – спросила она Илюшу.
– В сарай за мячиком лазил, – всхлипнул он. – Там гудит…
Фаина попросила у Кристины телефон, посветила фонариком в дыру под дверью, потом приоткрыла дверь, которая висела на одной петле. Внутри был навален хлам от прежних хозяев, а под крышей, в углу, висело серое гнездо, большое, чуть не с голову, и осы вились вокруг него, злые, потревоженные. Кристина заглянула через её плечо, ахнула и отступила.
Позвонила Кристина сразу в «скорую», ей велели дать таблетку от аллергии и следить, а станет хуже – перезвонить. Таблетки у неё были с собой, в кармане, она их с июня носила, врач тогда выписал.
Дала сыну, а Фаина велела приложить к руке холодное, мокрое полотенце или хоть бутылку воды из холодильника, и осталась с ними на крыльце, пока отёк не начал спадать. Сидели молча, Илюша прижимался к матери и понемногу успокаивался.
– Вот кто его жалил, – сказала Фаина, кивнув на сарай. – И в июне, поди, они же. Гнездо-то вон какое, не за неделю свили…
Кристина ничего не ответила, только крепче прижала к себе сына. Когда рука у мальчика опала и он стал зевать, Фаина поднялась и ушла к себе.
Поздно вечером к соседям подъехала машина, муж Кристины по пятницам задерживался в райцентре и возвращался затемно. Ночью Фаина почти не спала.
А уже за полночь, когда осы утихли, у дальнего сарая ходил фонарик и шуршал мешок, это сосед снимал гнездо, Фаина видела его огонёк из своего окна. Лежала она и думала, думала… и к утру надумала.
На рассвете к её калитке подъехал покупатель, машина с прицепом, всё как сговаривались. Вышел, потянулся, пошёл было к ульям, а Фаина его встретила у калитки.
– Не продаю, – сказала она. – Ты прости, что зря гонял.
– Ты ж сама звонила, – удивился он. – Одна-то справишься?
– Не знаю. Буду. А не справлюсь – тебе же и позвоню.
Он покачал головой, но спорить не стал. Она и сама понимала, что ульи как стояли у сетки не по правилам, так и стоят, и сосед жалобу может написать в любой день…
Пускай пишет, думала она, а Толины пчёлы ни в чём не виноваты! Сунула она покупателю денег за бензин, он не хотел брать, отталкивал, а она всё равно сунула ему в карман куртки. Уехал он ни с чем, с пустым прицепом.
А Фаина пошла к ульям и стала вынимать заслонки, одну за другой. Пчёлы сперва выглядывали осторожно, потом пошли, загудели, полетели на работу, и от этого гула у неё отлегло от сердца.
– Не отдала я их, Толя, – сказала она вслух. – Хоть и не знаю, как дальше…
Утром, когда солнце поднялось, к сетке пришла Кристина. Пришла одна, без мужа, постояла, не сразу заговорила, теребила рукав кофты. Фаина ждала, не торопила.
– В июне жала не было, – сказала Кристина наконец, совсем другим голосом. – Фельдшер ещё искала и сказала: может, оса. А я не стала слушать, ульи-то вон они, у самой сетки… И вы ещё… «раньше вас жили». Я тогда на вас разозлилась, и мне уж всё равно было, кто его ужалил!
Фаина хотела было сказать что-то колкое, да не сказала. Не до того было.
– И я хороша, – ответила она. – «Раньше вас жили»… Мальчонка всё лето в окно глядел, а я про своих пчёл. Ты, дочка, на меня не держи зла.
– Простите меня, – сказала Кристина. – Простите, пожалуйста. Я ведь на вас и мужу жаловалась, и матери по телефону…
Фаине и стыдно было, и легко разом, отпустило её, а на сердце потеплело. Подошёл от крыльца муж Кристины, видно, слышал конец разговора. Ругать жену не стал, только буркнул ей вполголоса, что ж она раньше-то молчала.
– Я гнездо ночью снял, – сказал он. – А забор давайте поставим по правилам, в два метра. Профлист пополам, ставить сам буду, мне не трудно.
– Пополам – так пополам, – согласилась Фаина.
– А можно Илюше на пчёл смотреть? – спросила Кристина. – Он ведь всё лето про них спрашивает…
– Пускай смотрит, как они над забором вверх уходят, – ответила Фаина. – Пчела через высокий забор поверху летит, над вашим двором низко не пойдёт.
В сентябре сосед поставил забор: столбы вкопал по вечерам, когда пчёлы в ульях сидят, а листы навесил в выходные. К зиме пасеку она готовила сама, звонила тому же знакомому, как и обещала, он подсказывал ей по телефону, что да как, а раз и сам приехал, поглядел, похвалил. Осенью сосед помог ей занести ульи в омшаник, а дочери Фаина сказала по телефону: «Не одна я, не бойся».
В апреле, в первый тёплый день, с утра выносили они с соседом ульи из омшаника и ставили на старые места, только теперь уже за новым забором.
Илюша с матерью стояли у калитки с улицы, Кристина держала руку в кармане, таблетки у неё так и были при себе, на всякий случай. Мальчишка вытягивал шею, смотрел, как папа с бабой Фаиной несут улей.
– Баба Фаина, а пчёлы перезимовали? – спросил он.
– Перезимовали, милый, – ответила Фаина. – Все до одной.
Открыла она летки, и первые пчёлы вышли на солнце, покружили над ульями и пошли вверх, над забором, в сторону огородов. Постояла она, посмотрела им вслед и сказала про себя: «Ну вот, Толя, перезимовали»… Пасека мужнина при ней осталась, а с соседями она теперь не одна.















