Со стола в тот вечер было уже убрано, клеёнку Дина протёрла, кошка ушла бродить по тёмным комнатам, как она всегда ходит ночами, а Константин сидел у печки и подкидывал дрова, когда из своей комнаты вышел Гоша и положил перед Диной на клеёнку свёрток сотен, а сверху ещё горсть мелочи.
– Это за октябрь, – сказал он. – Я ещё насобираю.
Деньги эти она узнала сразу, да и как не узнать! Всё лето и весь сентябрь мальчишка ходил с соседскими ребятами в лес, брал бруснику, чернику, грибы, сдавал скупщику, который у трассы на выезде из села стоял с весами и вёдрами, а выручку прятал к себе в стол, и взрослые над ним посмеивались, что парень на велосипед копит… Вот он теперь, велосипед этот, лежал свёрнутый на клеёнке, да ещё с мелочью сверху.
– Гоша, ну ты что, это ж твои, ягодные! – растерялась Дина. – Ты ж на велосипед собирал. Какой ещё октябрь?
Ответил он ровно, по-деловому, как он всегда объяснял ей про уроки, и от этого спокойного его голоса Дине стало только страшнее.
– Мне в автобусе сказали, что меня за деньги держат. Что вам за меня платят, а перестанут платить, так обратно сдадут, – сказал он и помолчал. – Тёть Дин, а сколько вам за меня платят?
– Да кто ж тебе такое сказал-то? – ахнула Дина. – Ты послушай меня… Государство на тебя деньги даёт, это правда, никто от тебя не прячет. Тебе на одежду, на школу, на тебя самого. Это не нам, это тебе!
– Значит, платят, – кивнул он.
– Да не так это, не за деньги мы тебя держим, ты что такое говоришь!
– А я вот для того и принёс, чтоб вам за меня не накладно было, – объяснил он. – Тогда не сдадите.
Дина ему и так и этак говорила, что держат его не за деньги, что он им свой, что никуда его никто не сдаст, и он кивал, со всем соглашался, а свёрток с клеёнки не брал, лежал свёрток между ними, и она на него смотреть не могла. А ведь четвёртый год уже жил у них Гоша! Взяли его из центра в райцентре, худенького, тихого, мать его к тому времени прав лишили, и больше о ней в доме не вспоминали. Своих детей у Дины с Константином не случилось, так уж вышло, и когда решились они взять ребёнка, оформились приёмной семьёй по договору, по совету опеки. Первый год Гоша от Дины ни на шаг не отходил, в школу провожать приходилось за руку, ночами просыпался и звал её, вот и ушла она с работы, да и не пожалела ни разу. С тех пор её деньгами стало вознаграждение по договору, а на Гошу отдельно приходила выплата на содержание, вместе выходила половина того, на что они жили, а вторая половина – пенсия Константина. «Тётя Дина» да «дядя Костя» звал их Гоша с самого первого дня, никто его не переучивал, так и повелось…
– Это твоё, убери, – сказала она наконец и отодвинула свёрток к нему.
– Я тогда отложу, – согласился он, забирая деньги. – За октябрь.
Константин за весь вечер не сказал ни слова, только поднялся от печки, накинул куртку и ушёл курить на крыльцо. Она осталась на кухне одна, и больно ей было до слёз. Столько лет она этого мальчика уговаривала, что он свой, что любимый, а он, выходит, всё это время думал, что его купили, и платить за себя собрался, и ни одно её слово ему ничего не доказало!
Наутро Дина выспросила у Гоши, кто ему такое сказал. Оказалось, тот мальчишка, с кем он в автобусе сидит, они и в классе рядом сидят, дружат вроде. Рассказывать он не хотел, но своего она добилась, а после обеда пошла к магазину как раз к школьному автобусу. Мать того мальчика выходила из магазина с сумкой, сына встречать, и Дина её у крыльца и остановила, отвела в сторонку, чтобы никто их не слушал.
– Твой моему сказал, что его у нас за деньги держат, – начала Дина вполголоса. – Это что ж такое, а?
– Ой, Дин… – смутилась та и сумку из руки в руку переложила. – Ну ляпнул, дурачок, дома услышал, наверное, да и понёс. Я ему скажу, чтоб не болтал.
Дина ждала, что та извинится, но мать одноклассника постояла, подумала и заговорила уже своё, спокойно, по-соседски, без всякой злости.
– А что, неправда, что ли? Платят же. Ты ведь с работы ушла, как его взяла, на что-то живёте! Я ж не в обиду, Дин, ты не думай, все так говорят. Кто ж за просто так чужого ребёнка возьмёт…
Хотела Дина ей ответить, что не за деньги, что они с Костей Гошу любят, что не в деньгах дело вовсе, да и замолчала. А чем докажешь? Деньги-то и правда приходят каждый месяц, тут хоть криком кричи, а правда на той стороне… Подошёл автобус, мать одноклассника забрала сына, и пошли они себе домой, а Дина дождалась Гошу и пошла с ним молча, и всю дорогу думала, что спорить ей нечем.
В середине октября подморозило, лужи по утрам стояли белые, и Дина повезла Гошу в райцентр за зимними ботинками. В магазине он их примерил, сказал, что впору, а потом посмотрел на цену и отказался:
– Дорого. Я в старых дохожу.
Ботинки она всё равно купила, а он дома убрал их в коробку под кровать и ходил по-прежнему в старых, на которых уже подошва отходила. Вскоре в родительском чате классная написала, что на каникулах класс поедет в цирк в область, согласие родителей надо сдать до пятницы, а деньги – до двадцать пятого декабря. Дина обрадовалась, Гоша про цирк ещё летом спрашивал, но вечером он сказал, что не поедет.
– Мне неинтересно, – пожал он плечами. – Ну его, тот цирк.
– А согласие-то вам раздали? Давай подпишу.
– Я его потерял.
Дина ему не поверила, у него сроду ничего не терялось, все тетради у него по порядку лежали, ручки и те в ряд. Через пару дней, когда он был в школе, она пошла к нему в комнату поискать тот листок согласия, открыла ящик стола и нашла его сразу, под тетрадками, рядом со свёртком денег. А с ним лежал ещё один тетрадный листок, и на нём рукой Гоши было выписано столбиком: ботинки, куртка, тетради, за свет, за октябрь… Напротив каждого слова стояли цифры, где-то с вопросом, где-то зачёркнутые и написанные снова, а внизу было подведено «всего» и приписано: «летом доберу».
Дина села к нему на кровать и долго сидела с этим листком, читала его и не могла дочитать. Вот, значит, как оно! Не просто боялся мальчишка, что его обратно сдадут, он всерьёз посчитал, сколько с него причитается, и расплатиться собрался, а летом опять пойдёт ягода, вот он и думал летом добрать, что не хватает… Тут и поняла Дина, что словами она его столько лет уговаривала, а надо было делом. Пока за него платят, слова не помогут, хоть сто раз скажи. И решила она тут же, на его кровати: усыновить. Тогда договор закроется, выплаты на Гошу и её вознаграждение кончатся, и сказать «за деньги держат» будет нечего, ни ему, ни кому другому.
Из ящика она ничего не взяла, сложила листок, свёрток и согласие, как лежали, тетрадками сверху прикрыла. Вечером написала классной в чат, что согласна, пусть едет, и классная ответила, что так и запишет, а бланк можно и потом принести. Говорить с Константином она решила в тот же вечер, тянуть было незачем.
Ночью, когда мальчик лёг и затих у себя, Дина позвала мужа на кухню, дверь притворила и рассказала всё как есть, про листок, про «летом доберу» и про цирк, от которого он отказался, а она его записала.
– Усыновим, Кость, – сказала она. – Чтобы за него нам не платили.
Константин долго молчал, сидел, смотрел в тёмное окно, и она уже приготовилась его уговаривать, слова подбирала.
– Давно бы, – ответил он.
Дина и не ждала, что так сразу. Давно бы, а и правда… Только раньше без этих денег им было никак, жили, как жили, и думали, что так и надо. Тут же, вдвоём, они стали считать вслух. Выплата на Гошу и её вознаграждение кончатся, останется пенсия Константина, корова, огород да куры. Снова идти работать Дине некуда, место её давно занято, а в её годы кто её возьмёт, и до пенсии ей ещё тянуть да тянуть.
– Без этих денег тяжко будет, Дин, – сказал Константин.
Он замолчал, и в коридоре скрипнула половица. Дина и головы не повернула, решила, что кошка ходит, она всегда по ночам бродит.
– Ну, тяжко – не смертельно, – продолжил Константин, подумав. – Проживём.
– Заявление в суд вдвоём пишут, Кость, нам обоим подписывать.
– Напишем, – кивнул он.
Легла Дина в ту ночь, и легко ей было, давно так легко не было за весь этот месяц! Она лежала и думала, как скажет Гоше утром, какими словами, и уснула с этим, а про скрип в коридоре и не вспомнила больше.
Утром, пока он собирался к автобусу, Дина усадила его за стол и сказала всё прямо, как решили.
– Мы с дядей Костей решили, Гоша. Усыновим тебя. Будешь наш насовсем, по закону, – сказала она и улыбнулась. – И нам за тебя никто больше платить не будет.
Гоша не отвечал, смотрел в окно на тёмный ещё двор, а она ждала, ждала…
– Ладно, – ответил он наконец. – А ботинки тогда можно надевать?
– Надевай, Гоша, ну ты что! – засмеялась Дина. – Для того и покупали.
Он и правда в тот же день пошёл в школу в новых ботинках, старые убрал в коробку. Про цирк она сказала, что записала его, и он на это промолчал, ни спорить не стал, ни радоваться. Не радовался он и тому, что усыновят, ну да он у них никогда шумно не радовался, и Дина решила, что поверил он, наконец, что не за деньги.
Весь ноябрь ушёл на бумаги. Справки, медкомиссия в райцентре, справка о несудимости, о доходах… Константин без разговоров возил Дину на своей старенькой машине, ждал у крыльца, сколько надо, и ни разу не пожаловался. Школу приёмных родителей они прошли ещё тогда, когда брали Гошу, второй раз её не требовали. Женщина из опеки, немолодая и спокойная, сказала, что придёт посмотреть дом и поговорить с Гошей одним.
– Он у вас большой уже, без его согласия суд не усыновит, – объяснила она. – И ещё вам надо знать. После усыновления он уже не будет считаться оставшимся без попечения, и квартиры от государства, как сироте, ему не дадут. Подумайте.
Дина про квартиру и не думала никогда, и тут испугалась. Вечером дома она места себе не находила, ходила из кухни в комнату и обратно.
– Кость, это ж квартира, – говорила она мужу. – Мы у него квартиру отнимаем, получается! Ему вырасти, ему жить где-то надо…
– Дом на него перепишем, Дин, – ответил Константин. – Как усыновим – так сразу к нотариусу.
Гоше про дом решили пока не говорить, чтобы не подумал, что его домом уговаривают. Пусть сам решит, без этого. Выходило, что мальчик ничего не теряет, а платить за всё будут взрослые, и Дину это успокоило. Что за усыновление полагается какая-то разовая выплата, она ему сказала прямо, как есть, чтобы он потом от чужих людей не услышал.
– Если что разово положено, Гоша, – всё тебе, на учёбу отложим. Нам за тебя ни копейки, – пообещала она. – А пока бумаги идут, каждый месяц ещё приходит, это уж как положено. А после суда за тебя никто платить не будет.
Он слушал, кивал и ничего не спрашивал. Накануне того дня, когда должна была прийти опека, Дина ещё раз ему всё объяснила.
– Завтра тебя спросят, согласен ли ты. Скажешь как есть, ладно?
– Скажу, – ответил Гоша.
В конце ноября женщина из опеки приехала после обеда, как раз мальчик с автобуса пришёл. Посмотрела дом, кухню, комнаты, спросила, где он уроки делает, где спит, записала что-то себе в бумаги, а потом попросила оставить её с Гошей одних, в его комнате. Дина с Константином ушли на кухню и сели там ждать. Дина то вставала, то садилась, то переставляла что-то на подоконнике, а Константин сидел молча и только в окно глядел. Женщина из опеки вышла из Гошиной комнаты одна и дверь за собой прикрыла.
– Он не согласен, – сказала она спокойно. – Говорит – нет, пусть всё как есть. Без его согласия суд не усыновит. Вы его не торопите, поговорите с ним.
– Как – не согласен? – не поверила Дина. – Он же мне сам сказал – ладно!
– Мне он сказал – нет, – ответила женщина и стала собираться. – Поговорите. Дети в его годы часто чего-то боятся, а сказать не могут.
Константин молчал. Женщина уехала, а Дина пошла к Гоше. Он сидел за столом над раскрытой тетрадью и ничего не писал.
– Гоша, ну почему? – спросила она. – Ты ж сам говорил – ладно…
– Не хочу, и всё, – ответил он, не поднимая головы.
Больше она от него в тот день ничего не добилась. Вечером, уже перед сном, когда Константин ушёл во двор управляться с коровой, а Дина одна сидела на кухне, Гоша сам вышел к ней, встал у двери и заговорил, глядя в пол.
– Я тогда ночью пошёл попить, а вы на кухне говорите. Я и встал в коридоре, – сказал он. – Дядя Костя сказал, тяжко без этих денег будет. Я тогда не понял, про какие деньги, ушёл к себе. А утром вы сказали, что за меня платить не будут, я и понял, что это про меня.
Дина слушала и не могла слова сказать. Вот он, скрип-то в коридоре, вот она, кошка…
– Пусть лучше платят, тёть Дин, – продолжил Гоша. – Я ж не дорого стою, я ещё насобираю. Я вам сказать не смог, думал, там скажу, и всё. А ботинки я надел, чтоб вы не догадались. И в цирк я не поеду, ну его.
– Гоша, да он же потом сказал – проживём! – кинулась к нему Дина. – Ты не дослушал, он сказал – проживём!
– Это вы так говорите, чтоб я согласился, – ответил он и отступил к двери. – Вы меня жалеете. Я спать.
И ушёл к себе, не дал ей ничего объяснить. Сидела она и понимала, что ей он теперь не поверит, хоть она ему что говори. Слово «тяжко» сказал дядя Костя, и снять его мог только он сам.
Ночью она пересказала мужу всё, что услышала, слово в слово, и про ботинки, и про «не дорого стою». Константин лежал и не отвечал, она уже думала, что уснул.
– Это я натворил, – сказал он наконец в темноте. – Мне и поправлять.
На другой день, когда Гоша пришёл из школы, Константин позвал его в сарай колоть и складывать дрова. Позвал, как всегда, одним словом, мальчик пошёл за ним, как всегда, молча. За все эти годы Константин ему и десяти слов не сказал, кроме как по делу, всё «подай», «держи ровнее», «спать иди», а Гоша к нему и не лез, ходил за ним хвостиком, держал, подавал, складывал. Вот и тут Константин колол, а Гоша укладывал поленницу ровно, полено к полену, как дядя Костя учил. Долго колол Константин, а потом сел на чурбак и топор поставил к стене.
– Подслушивал ты, Гошка, плохо, – сказал он. – Я сказал, тяжко будет. А потом сказал – проживём. Второе ты не дослушал.
– Всё равно тяжко, – буркнул Гоша от поленницы.
– Тяжко – это моя забота, мужицкая. Не твоя, – ответил Константин. – Твоя – в школу ходить да в цирк ездить.
Мальчишка молчал. Константин тоже помолчал, а потом сказал то, чего за все эти годы ни разу ему не говорил.
– Деньги я считал, это да, – проговорил он негромко. – А тебя не считал никогда. Ты мне не за деньги, Гошка. Ты мне свой. И стыдно мне, Гошка, что по моему слову ты отказался.
Гоша заплакал. Первый раз при дяде Косте заплакал, сколько жил у них, никогда при нём не плакал, а тут не удержался. Константин его к себе подтянул, к плечу, и не говорил ничего, ждал, пока Гоша сам не заговорит.
– Я думал, вам тяжко будет из-за меня, – всхлипнул Гоша.
– Из-за тебя мне легче, – ответил Константин.
Посидели они ещё в сарае, мальчик успокоился, а потом спросил то, о чём, видать, давно думал.
– А фамилия у меня какая будет?
– Какую сам попросишь.
– Вашу, – сказал Гоша.
Вышли они из сарая вдвоём, Константин впереди, мальчишка следом, и у крыльца Константин сказал Дине одно:
– Звони в опеку. Согласен он. И фамилию нашу просит.
У Дины на душе так и отпустило, легко ей стало, и дышать легко, и на них обоих смотреть легко!
На той же неделе Гошу отпросили с последнего урока, Константин свозил их в райцентр, и Гоша в опеке сам сказал, что согласен, и попросил, чтобы фамилия у него была их. В начале декабря подали заявление в суд и тогда же съездили к нотариусу, спросили про дарение дома на Гошу. Нотариус велел приходить, как решение суда в силу вступит: тогда Гоша им будет сын по закону, и налога с подарка никакого. Дина понимала, что дом тогда будет не их, а Гошин, и без опеки его ни продать, ни поменять, всё через разрешение, – понимала и не дрогнула. Гоша, когда узнал, спросил только одно:
– А вы где жить будете?
– Тут же, – ответил Константин. – С тобой.
Больше Гоша про дом не спрашивал, ему и этого хватило. Двадцать второго декабря был суд, Гошу снова отпросили с уроков, и судья спросила его, согласен ли он, чтобы его усыновили.
– Согласен, – ответил Гоша.
Договор теперь закроют, как решение в силу вступит, и выплаты на Гошу кончатся вместе с её вознаграждением, Дина это знала и ни о чём не жалела, даже когда считала, на что они будут жить до весны.
Наутро, перед автобусом, Гоша открыл ящик стола и достал свой свёрток. Дина как раз зашла к нему, стояла рядом и увидела, что листка с подсчётами в ящике больше нет. Спрашивать, куда он делся, она не стала. Гоша отсчитал из свёртка на цирк, классная просила сдать до двадцать пятого, и обернулся к ней.
– Тёть Дин, а на себя теперь можно?
– Теперь только на себя, – ответила Дина. – Да я б и сама заплатила, Гош.
– Я сам хочу, – твёрдо ответил он. – На цирк. А остальное на велосипед.
Из того же ящика он достал и бланк согласия на поездку, совсем уже мятый.
– Классная напомнила, без бумажки не возьмёт, – объяснил он.
Дина подписала, и он положил бланк к деньгам, а свёрток сунул в карман куртки и побежал к автобусу, в новых ботинках. Скоро денег в доме станет вдвое меньше, а Гоша больше ничего не считает, ни за свет, ни за октябрь. «Тётей Диной» он её так и зовёт, ну и пусть зовёт, разве в этом дело…















