— Вера, ну что ты встала? Заходи, не выстуживай. Мама сквозняков не терпит.
Вера Павловна стояла на пороге и не двигалась. Пальто застёгнуто на все пуговицы, сумка прижата к животу двумя руками. Как в очереди к терапевту.
— Люда, а это что в коридоре?
— Где?
— Вот. С красными цветами на дверцах.
— Мамина тумбочка. А сервант завтра привезут. Газель у соседа Толика только после обеда свободна.
— Какой сервант?
Людмила посмотрела на неё так, будто Вера спросила, зачем людям нужна вода.
— Ну как какой. Мамин. В нашей двушке он еле стоял, а тут места полно.
— Тут, — повторила Вера.
— Ой, не начинай. Разувайся. Тапочки я нашла, твои. В коробке с кухней лежали.
Вера Павловна опустила глаза. На свежем ламинате стояли её серые тапочки с помпонами. Помпоны она пришивала сама, три года назад. Коробку с надписью «Новая квартира. Кухня» она собирала в среду вечером, в съёмной однушке, и подписывала фломастером. Аккуратно, печатными буквами. Бухгалтер, что поделаешь. Теперь в этой коробке копались чужие руки.
В подъезде пахло краской и бетонной пылью. А в квартире пахло корвалолом. Резко, сладковато, как в аптеке. Запах стоял в коридоре так плотно, будто его привезли вместе с мебелью.
Она шагнула внутрь. Тапочки надевать не стала. Прошла в носках по холодному ламинату, который выбирала сама, на выставке, два месяца назад. Светлый дуб. Муж тогда сказал, что ему всё равно, лишь бы не скользило.
Коридор был заставлен. Коробки с нарисованными стрелками «верх», сумки в клетку, большой узел из простыни, перевязанный верёвкой. Два пакета с банками. Трёхлитровая банка с огурцами стояла прямо на подоконнике, на который Вера хотела поставить фиалки. На стене уже висел чужой крючок, и на нём чужой халат в мелкий цветочек.
— Игорь где? — спросила она.
— На лоджии, с мамой. Вешают ей занавеску. Мама сказала, что без занавески спать не будет, там свет с улицы.
— На какой лоджии?
— Ну на спальной. Мама же там.
Вера Павловна остановилась. Слово «там» прозвучало так обыкновенно, что она сначала даже не поняла, что именно её задело.
— Люда. Ты сказала, мама в спальне.
— Конечно. Ей восемьдесят два. Куда её, на кухню? Там и окно маленькое, и дует от вытяжки. Мы всё обсудили.
— Кто «мы»?
— Мы. Я, Игорь, мама. Он тебе не говорил? — Людмила чуть приподняла брови. Вроде бы удивилась, но Вера заметила, как глаза у золовки на секунду скользнули в сторону. Так смотрит человек, который знает ответ заранее.
— Не говорил, — сказала Вера.
— Ну значит, забыл. Он у нас рассеянный.
Игорь Анатольевич за тридцать два года ни разу ничего не забыл. Ни дня рождения своего начальника, ни номера, ни долга за запчасти. Он забывал только то, что ему было невыгодно помнить.
Вера Павловна прошла по коридору и открыла дверь в большую комнату.
Это была та самая спальня. Двенадцать метров, выход на лоджию, окно на восток. Вера стояла здесь в сентябре с менеджером Анной, в бахилах, и воображала, как поставит у окна кресло и будет читать по утрам. Не потому, что она много читала. А потому что хотела уже в пятьдесят восемь лет иметь утро, в котором никто ничего от неё не требует.
Теперь у окна стояла кровать с железными спинками. Та самая, которую она видела много лет, в квартире свекрови, на Первомайской. На кровати лежало ватное одеяло. На тумбочке выстроились склянки. Корвалол, валидол, какие то капли в коричневом флаконе, блистеры, очки на цепочке, пульт от телевизора. Над кроватью, на свежих обоях, который день уже висела икона. Прибитая, судя по дырке, настоящим гвоздём.
Вера смотрела на гвоздь. На дырку в стене, которая принадлежала банку. Двадцать лет эта стена будет принадлежать банку и ей, Вере Павловне Соколовой, старшему бухгалтеру, а гвоздь забил кто то другой.
— Верочка, ты? — донеслось с лоджии. — Игорёк, там Верочка пришла! Помоги мне, держи с того края!
Свекровь появилась в проёме лоджии, держась за косяк. Маленькая, сухая, в вязаной кофте, с белыми волосами, собранными в тонкий пучок. Валентина Петровна улыбалась мягко, приветливо, как улыбаются люди, которые уже всё решили и теперь только ждут, когда вы с этим согласитесь.
— Ну наконец то. А мы тебя с утра ждём. Я думаю, пока Верочка приедет, мы хоть обживёмся. Ты, деточка, не волнуйся, мы тебе тут всё устроим.
— Валентина Петровна, — сказала Вера. — А что вы тут делаете?
— Как что? Живём, деточка. Игорь сказал, ключи уже есть. Я ему говорю, зачем нам тянуть? Мне восемьдесят два, я не знаю, сколько мне ещё ходить. Хочется на новом месте, на солнышке. Всю жизнь в той хрущёвке на первом этаже, ни света, ни воздуха.
— А хрущёвка?
— Люда её сдаст. Нам же жить на что то надо.
Вера кивнула. Медленно, как кивают на планёрке, когда директор называет цифры, которые не сходятся.
Из лоджии вышел Игорь. Высокий, чуть сутулый, в расстёгнутой куртке, с молотком в руке. Лицо у него было как у школьника, которого поймали с чужой тетрадкой. Он уже заранее приготовился оправдываться, и от этого Вере стало по-настоящему холодно.
— Вер, — сказал он. — Ты не заводись. Сейчас всё объясню.
— Я не завожусь. Я стою.
— Ну вот и стой. Давай на кухню, чайку попьём.
— На кухне у нас что?
Игорь замялся.
— Ну там пока Людины коробки. Но мы разберём. Там и стол поставим.
— А мы с тобой где будем спать?
Он почесал затылок молотком. Это было так на него похоже, что Вера чуть не рассмеялась.
— Ну… в гостиной. Там диван раскладной, Люда привезла свой, хороший ещё. Мама говорит, на пару лет потерпеть надо. Потом посмотрим.
— В гостиной, — сказала Вера. — А гостиная это где?
— Ну, проходная. Но мы там шторы повесим.
— А вторая комната?
— Людина.
— А. — Вера Павловна кивнула ещё раз. — Понятно. А кредит чей?
В прихожей стало тихо. Даже телевизор в спальне, который кто то включил без звука, показывал немые картинки.
— Вера, — Игорь понизил голос. — Не при маме.
— А при ком? Мы же тут все семья.
— Вера Павловна, — подала голос Людмила из коридора. — Ну чего ты, в самом деле? Ну не чужие же люди.
— Вот именно, Люда. Именно поэтому я и спрашиваю.
Игорь взял её под локоть. Мягко, но настойчиво, как берут ребёнка, который вот вот устроит сцену в магазине. Повёл через гостиную. Вера пошла, потому что не хотела, чтобы свекровь слышала.
Гостиная была пустой, только в углу лежал сложенный диван, обёрнутый плёнкой, и стоял гладильный стол. На единственной батарее висела сушилка. Раздвижная, белая, с чужим бельём. Мужские носки. Сорочки с кружевом. Ночная рубашка с мелкими розочками. На подоконнике сидела герань в горшке, и из горшка торчал пластиковый совок.
Ключи, подумала Вера. Не квартира, а ключи. Ему не нужна квартира. Он просто отдал ключи.
— Игорь, — сказала она тихо. — Зачем ты отдал им ключи?
— Они не могли ждать.
— Чего ждать?
— Ну… Вера, ты пойми. У Люды ситуация. Она после развода так и не встала на ноги. Ей работу найти надо, а где она найдёт? У неё сорок минут до города. А мать вообще одна оставаться не может. Давление, сердце. Ты же знаешь.
— Я знаю, — сказала Вера. — Я Валентине Петровне лекарства в аптеке на свои деньги покупала. И к кардиологу её водила, помнишь? Ты тогда на смене был.
— Ну вот. А ты говоришь.
— Я не говорю. Я спрашиваю, почему ты не сказал мне. Мы с тобой три месяца обсуждали эту квартиру. Каждое воскресенье. Я таблицу рисовала. Платёж, коммуналка, ремонт. Ты кивал.
— Я и не против. Я за. Просто мама с Людой тоже тут будут.
— Нет, — сказала Вера. — Нет, Игорь. Не просто.
Он вздохнул. Плечи его опустились, как у человека, который собирался сказать что то тяжёлое, но очень полезное.
— Вера, давай по честному. Я у твоих родителей четыре года жил. Помнишь? В твоей комнате. Твоя мать мне слова не сказала, ни разу. Я ей помогал, дачу строил. Терпел. И что, мне теперь свою мать на улицу?
— Игорь, мои родители тебя пригласили. Мы с тобой молодые были, снимать нечем. Мама твоя никуда не просилась. Её никто не гнал.
— Она теперь просится.
— Ты просишь.
— Какая разница? — Он развёл руками. — Мне это нужно. Я мужик, я должен о матери позаботиться. А ты жена. Ты должна понимать. Потерпишь пару лет. Не развалишься.
Вера Павловна смотрела на мужа. Лицо знакомое, как свой почерк. Складка у рта, седые брови, шрам на подбородке от старой ссоры с дверцей гаража. Она знала это лицо тридцать два года, и сейчас в нём не было ни злобы, ни хитрости. Только непонимание. Искреннее, как у ребёнка. И это было страшнее злобы. Нет, не страшнее, сказала она сама себе, прости, Господи. Просто яснее.
Она вспомнила, как это начиналось.
Они познакомились на дне рождения общей знакомой, в тесной кухне, где все сидели на табуретках и передавали друг другу салат. Ей было двадцать шесть, ему двадцать восемь. Он принёс баночку тушёнки и извинялся за это. Смешил её. Потом часто подвозил на попутной машине, потом отвёз домой, потом остался на чай.
Первые четыре года они жили в её детской комнате. Комната была девять метров. Диван, шкаф и письменный стол, за которым она писала диплом. Отец Веры, Павел Николаевич, работал на заводе и ходил по квартире в майке. Мама, Анна Фёдоровна, всегда накрывала на стол так, будто зять был гостем из министерства. Игорь тогда ходил тихий, вежливый, отнекивался от добавки. Потом привык. Потом начал по субботам лежать на диване с газетой, пока Вера мыла посуду.
Свёкру со свекровью они тогда помогали деньгами. Не часто, не много, но помогали. Вера записывала в тетрадку, сама не зная зачем. Потом увидела, что в тетрадке есть странная симметрия. В графе «им» цифры росли. В графе «нам» стояли одни прочерки.
Потом умер отец. Нет, она не станет произносить это даже мысленно. Потом отца не стало, и они с Игорем остались с матерью. Потом ушла мама. Квартиру продали, поделили на троих с двоюродным братом по наследству. На долю Веры хватило на половину однушки в старой пятиэтажке. Игорь предложил купить на его маму часть. Вера сказала, что подождёт. Подождала. Потом купила вторую половину сама, потом продала обе, потому что они хотели улучшить жилищные условия. Потом деньги ушли на лечение его отца. Потом на ремонт у Людмилы. Потом на съём.
За тридцать два года Вера Павловна ни разу не потратила на себя лишнего. Она не ездила в санаторий. Не покупала норковую шубу, о которой в молодости мечтала. Сапоги носила по пять сезонов. Откладывала. Каждый месяц. Даже в девяностые, когда зарплату выдавали крупой. Сначала в стеклянную банку, потом на вклад, потом на накопительный счёт. «Чёрный день» в её голове превратился в живое существо. Он спал в сейфе банка и ждал, когда она его разбудит.
И вот она его разбудила. Первый взнос, три миллиона двести тысяч. Почти всё, что копила. Ипотека на восемнадцать лет, на её имя, потому что у Игоря официальная зарплата тридцать две тысячи, а остальное приходило в конверте, которого банк не видит. Ежемесячный платёж пятьдесят четыре тысячи. Её зарплата плюс его серые деньги. Они всё это посчитали вместе, за столом, за чаем. И Игорь тогда сказал: «Верунь, ты у меня умница, я за тобой как за каменной стеной».
Стена. Вера усмехнулась. Из этой стены торчал гвоздь с иконой.
— Ты чего улыбаешься? — спросил Игорь.
— Вспомнила кое что. Игорь, скажи мне одну вещь. Ты когда решил отдать ключи?
— Что значит когда?
— Какого числа. Вчера? На прошлой неделе?
Он отвёл глаза.
— Ну… недели две назад. Люда сказала, что хозяин её квартиры продаёт, пока не поздно, надо ей место. Мама тоже говорит, что не доживёт. Ну я и подумал, что вам с Верой всё равно нужно время на ремонт. Мы потихоньку.
— Две недели, — сказала Вера. — Две недели я ездила сюда по субботам, мерила окна, выбирала плитку для ванной. Ты два раза был со мной. И ни слова.
— Я не хотел тебя огорчать.
— А сейчас хочешь?
— Вера. — Он наконец рассердился. — Ты чего устраиваешь допрос? Я что, воровал? Я для семьи.
— Для чьей?
— Для нашей! Для моей, для твоей. Мы же вместе!
Он шумно выдохнул. Из коридора донёсся шорох. Кто то подслушивал. Людмила, конечно. В детстве она, видимо, была любопытным ребёнком, и до сих пор не нашла в этом ничего неудобного.
Вера Павловна сняла пальто. Положила на гладильный стол. Сумку тоже. Вдруг ей захотелось пить, и она пошла на кухню.
Кухня была заставлена коробками до потолка. Стол, шесть стульев с чужой обивкой, мешок с картошкой. В углу стоял старый холодильник, уже подключённый, гудящий, как усталый зверь. На нём висел магнит с видом на Сочи. Вера посмотрела на розетку, куда вставлена его вилка. Розетка стояла там, где она, Вера, заказала розетку под духовку.
Она налила воды из кувшина. Вода была тёплой. Села на табуретку.
— Вера, — раздался за спиной голос Валентины Петровны. Свекровь стояла в дверях. Маленькая, прямая, с палочкой, на которую почти не опиралась. — Не обижайся. Я понимаю, тебе неприятно.
— Мне непонятно, Валентина Петровна.
— Ну вот и я говорю. Тебе просто нужно привыкнуть. Мы же не навсегда. Пока не освоимся. Я, может, и года не проживу, сердце то не железное. А ты умная, добрая. Ты всегда нас выручала.
Вера молчала. Свекровь вошла, села на стул, поправила кофту.
— Знаешь, когда Игорёк родился, я его на руках неделю не выпускала. Он у меня слабенький был. Всю жизнь я за ним ходила. А ты, Верочка, такая сильная. Такая самостоятельная. Тебе не страшно одной. А он без тебя пропадёт. И мы без тебя пропадём.
— Валентина Петровна, я не собираюсь никуда деваться. Но я хочу понять, почему со мной никто не поговорил.
— А что говорить? — искренне удивилась свекровь. — Ты же не чужая.
Эта фраза, «ты же не чужая», в семье Игоря звучала как пароль. Когда нужно было дать денег на Людин зубной протез. Когда нужно было съездить в три часа ночи за таблетками. Когда нужно было отвезти двух тёток из деревни в областную больницу, а потом ещё поселить на неделю у себя. «Ты же не чужая». Значит, должна. Чужим не должны. Чужих можно отказать. А своим нельзя.
Вера смотрела на свекровь и видела, как у той подрагивает рука. Не от слабости, нет. Она просто берегла голос. Потом рука потянулась к карману кофты, достала пузырёк, и в кухне опять потянуло корвалолом.
— Ох, что то давит, — сказала Валентина Петровна и приложила ладонь к груди. — Людочка! Людочка, принеси мне воды.
Людмила влетела на кухню, как будто стояла за дверью с готовым стаканом.
— Мам, ты что? Верка, ты что, довела мать?
— Я? — Вера удивилась. — Я ни слова не сказала.
— Ничего, Людочка, ничего. Не трогай Веру. Она устала. У неё нервы.
Вера Павловна посмотрела на них обеих. На сухую руку на груди. На румяную от возмущения золовку. На стакан с корвалолом, который Валентина Петровна пила маленькими глотками, не морщась, как чай. И вдруг поняла, что это спектакль. Не фальшивый. Не злой. Просто давно отрепетированный. Давление у свекрови могло подниматься по настоящему. Оно поднималось всегда, когда нужно было закрыть вопрос. И все давно привыкли действовать по сценарию: Вера уступает, мать успокаивается, Людмила выдыхает, Игорь радуется.
Чувство вины поднялось в ней привычной волной. Горячей, липкой. Что, если у неё и вправду сердце? Что, если ей действительно плохо? Что, если я сейчас сделаю что то, о чём буду жалеть? Эта волна накрывала её каждый раз. Вера давно научилась нырять под неё и ждать, пока схлынет. Но сегодня она не стала нырять. Она просто стояла и смотрела на волну.
Она вспомнила бабушкину присказку: добрая жена хлеб печёт, а дурная жена хлеб жуёт. Бабушка говорила это не со зла. Просто так было принято. Жена должна терпеть. Жена должна понимать. Жена должна подвинуться. Подвинулась в девять метров. Подвинулась в тетрадке с прочерками. Теперь предлагают подвинуться на раскладной диван в проходной гостиной. С сушилкой над головой.
А потом? Она представила. Не так, как в кино, а так, как будет. Подъём в шесть. Каша на всех. Валентине Петровне манная, без комочков. Людмиле овсянка с яблоком, потому что она худеет. Игорю яичница. Потом работа. Вечером магазин, пакеты. Аптека. Опять кухня. Ужин. Корвалол. Разговоры о Людмилиных проблемах. Выходные, когда Игорь уезжает «на подработку», а Вера моет окна. Раз в месяц платёж пятьдесят четыре тысячи. Восемнадцать лет. Ей будет семьдесят шесть. Квартира будет её только на бумаге. А жить в ней будут все, кроме неё. Нет, жить будет и она, но как жилец в собственной кухне.
— Вера, ты чего молчишь? — Игорь появился на пороге. — Мама плохо себя чувствует. Давай потом всё обсудим, спокойно.
— Давай, — сказала Вера. — Сейчас.
Она достала телефон. Положила на стол экраном вверх. Игорь сразу заметил.
— Ты чего?
— Хочу посмотреть кое что в приложении.
Она открыла «Верный Онлайн». Знакомый зелёный значок с галочкой. Ввела код. Приложение подумало и показало главный экран. Вверху её имя. Ниже карточка: «Ипотечный кредит. Одобрено. Ожидает подтверждения выдачи». Сумма. Срок. Ставка. Ещё ниже серая кнопка: «Отозвать заявку». Менеджер банка вчера по телефону объясняла: до перечисления денег застройщику заявку можно отозвать в любой момент, без штрафов. Деньги уйдут завтра в десять утра.
Вера смотрела на эту серую кнопку. Она пока не нажимала. Она просто смотрела. И в голове было удивительно тихо, как в бухгалтерии после сдачи отчёта.
— Вера, — сказал Игорь. Голос его стал другим. — Что ты делаешь?
— Смотрю.
— Что смотришь?
— Ипотеку. Там, оказывается, есть кнопка.
— Какая кнопка?
— «Отозвать».
Он побледнел. Не сразу, а постепенно. Сначала сошёл румянец со щёк, потом дрогнули губы.
— Вера. Ты с ума сошла. Положи телефон.
— Игорь, я спрашиваю в последний раз. Где мы с тобой будем спать?
— В гостиной!
— На диване. Над которым сушатся Людины сорочки.
— Да какая разница! Это временно!
— Тогда почему тебе так страшно от кнопки?
— Мне не страшно! Мне просто… — Он запнулся. — Вера, мы столько вложили. Мы три месяца готовились. Люди уже вещи перевезли. Куда они теперь?
— А куда они собирались, если бы я сказала нет?
— Ты бы не сказала.
Это было сказано так просто, что в кухне стало как будто холодней. Игорь не со зла. Он правда не допускал мысли. Как не допускаешь, что вода может потечь вверх. Тридцать два года Вера Павловна говорила «да». Не всегда вслух. Иногда взглядом, иногда молчанием, иногда вздохом. Но говорила. И он давно перестал слышать разницу между её «да» и её тишиной.
— Игорь Анатольевич, — сказала она. — Я тебе открою одну тайну. Я бухгалтер. Я умею считать. Платёж я потяну. Но я хочу знать, ради чего.
— Ради семьи!
— Какой? Моей? Или твоей?
— Да это одно и то же!
— Нет, — сказала Вера. — Это не одно и то же. Это очень разное.
Валентина Петровна поднялась со стула. Схватилась за палочку. Лицо у неё стало бледное, острое, глаза сузились.
— Верка, не смей. Слышишь? Не смей так с нами. Мы тебе кто, чужие?
— Мама, сядь, — сказал Игорь.
— Не сяду! Я двадцать лет на неё глаз клала, как на дочь! А она, значит, на кнопки нажимает!
— Валентина Петровна, — Вера сказала это очень спокойно, почти ласково. — Вы меня ни разу не спросили, хочу ли я жить с вами. Ни разу за тридцать два года.
— Тебя что, обижали?
— Нет. Именно, что не обижали. Просто не спрашивали.
— Верка! — Людмила шагнула вперёд. — Ты что, мать до сердечного приступа доведёшь? Совести у тебя нет!
— Совесть у меня есть, Люда. Просто сегодня она на моей стороне.
Она подняла палец. Нажала.
На экране появилось окошко: «Вы уверены, что хотите отозвать заявку? Это действие нельзя отменить». Две кнопки. «Да» и «Нет». Она посмотрела на «Нет». Круглая, голубая, дружелюбная. Потом нажала «Да».
Экран мигнул. Через секунду пришло сообщение: «Заявка отозвана. Средства не будут перечислены. Хорошего дня».
Она убрала телефон в карман кофты. Руки не дрожали. Это было странно. Она ждала, что будут дрожать.
— Что ты сделала? — прошептал Игорь.
— То, что надо.
— Вера. Вернись. Включи обратно. Там же можно, да? Там наверняка можно!
— Нет.
— Вера, я прошу тебя. — Он шагнул к ней, схватил за руку. Пальцы были холодные и мокрые. — Я не думал, что ты так. Слушай, давай сядем, обсудим. Люда пока в гостиной поспит, а ты с мамой… Я что хочешь! Я сам всё перенесу!
— Игорь, пусти.
— Не пущу! Ты же у меня одна!
— А я у тебя одна, как что?
Он растерялся.
— Как что?
— Не знаю. Как банк? Как прачечная? Как бесплатный склад для твоих родственников? Ты мне когда последний раз говорил, что я красивая? Не помнишь. А что нужно рассчитать, помнишь.
— Вера, ну это сейчас не к месту!
— Как раз к месту.
Валентина Петровна опустилась на стул и громко, театрально застонала. Людмила кинулась к ней. Игорь метался между ними. Вера Павловна высвободила руку. Взяла пальто с гладильного стола. Сумку. Она не торопилась. Вдруг стало интересно, как она выглядит со стороны. Женщина в годах, в старом пальто, с серой сумкой, уходит из квартиры, которая могла бы стать её. И ей не жалко. То есть жалко. Но по другой причине. Жалко не квартиру. Жалко себя ту, что приехала сюда с утра, с пирожками в сумке и с мыслью, что сегодня начнётся другая жизнь.
Пирожки с капустой. Она вспомнила, достала из сумки свёрток. Положила на тумбочку у входа, рядом с чужими ключами от комнат.
— Это вам, — сказала она Валентине Петровне. — С капустой. Вы любите.
Свекровь растерянно посмотрела на свёрток.
— Вера, — сказал Игорь у двери. — Ты куда? Ты хоть скажи, когда вернёшься.
— Не знаю.
— А я? Мне что делать?
— Игорь, ты большой мальчик. Тебе шестьдесят лет. Разберись.
— Вера!
Она закрыла за собой дверь. Тихо, без хлопка. Спускалась по лестнице пешком, потому что лифт ещё не запустили. Девять этажей. На каждом пролёте останавливалась и слушала. Сверху доносились голоса. Потом всё стихло. Или ей показалось.
На втором этаже она вдруг села на ступеньку. Просто села. Посидела. Потом достала из сумки платок и вытерла лицо. Слёзы были, оказывается. Она не заметила, когда они пошли. Не от обиды, нет. Что то другое. Облегчение, наверное. Как будто с плеч сняли рюкзак, который она таскала так долго, что забыла про его вес.
Телефон зазвонил. «Игорёк». Она посмотрела. Не взяла. Он позвонил ещё раз. Потом пришло сообщение: «Вера, ну давай поговорим». Потом ещё: «Мама без сознания». Потом: «Шучу, но ей плохо». Потом: «Вера, это уже не смешно».
Вера Павловна убрала телефон в сумку. Встала и пошла дальше вниз.
Три дня прошли странно. Она ночевала у Тамары, давней подруги, бывшей коллеги по бухгалтерии, которая жила одна в двухкомнатной квартире с котом по имени Баланс. Тамара ни о чём не спрашивала. Постелила в маленькой комнате, поставила на тумбочку стакан воды и положила вафельное полотенце с вышитыми васильками.
— Живи, сколько надо, — сказала она. — Только кот ночью ходит по голове, не обижайся.
Первую ночь Вера не спала. Лежала, смотрела в потолок. В голове крутились фразы. «Ты же не чужая». «Потерпишь пару лет». «Ты бы не сказала». Особенно последняя. Она сама себе повторяла её, как заевшую пластинку, и каждый раз внутри что то отзывалось. Не болью. Какой то тихой злостью, но не горячей, а ровной, как струя из крана.
На вторую ночь она уснула. Проспала десять часов. Проснулась от запаха блинов. Тамара в халате стояла у плиты и переворачивала блин ловким движением.
— Ешь. Без этого психологию отношений не победить.
— Какую психологию?
— Ну ту, о которой в журналах пишут. Что надо выстраивать личные границы. Я, правда, в журналах только кроссворды разгадываю, но слово запомнила.
Вера рассмеялась. Первый раз за несколько дней.
Звонки Игоря продолжались. Утром, днём, вечером. Она не брала. Он писал длинные сообщения, потом короткие. Сначала возмущённые: «Ты разрушила семью». Потом жалобные: «Мама плачет, Люда не разговаривает». Потом деловые: «Нам надо решить, что делать с вещами». Потом растерянные: «Вера, я не понимаю, что мне делать». Вера читала каждое сообщение. И не отвечала. Не потому, что не хотела. Просто нечего было сказать. Все слова, какие у неё были, она уже сказала. За тридцать два года.
Из всех слов в голове больше всего крутилось одно. «Терпи». Она вдруг поняла, что слышала его с детства. От мамы: «Дочка, терпи, в семье без этого нельзя». От бабушки: «Бабья доля такая». От начальницы в первой бухгалтерии: «Девочки, потерпите, зато стаж». От Игоря. От свекрови. Слово это выросло в ней, как корень, и теперь, когда его вырвали, оставалась пустая ямка. И в этой ямке почему то было свободно.
На четвёртый день, утром, она вышла в кофейню. Рядом с домом Тамары, в старом торговом центре. Маленькая, на шесть столиков. «Зерно и корица». Она никогда сюда не заходила. Всегда думала, что это для молодых, которые сидят с ноутбуками. А сегодня зашла. Заказала капучино и яблочный пирог. Села у окна.
Официантка, девочка лет двадцати, принесла чашку, поставила аккуратно.
— Вам с корицей?
— С корицей.
— Хорошего дня.
— И вам.
Вера отпила. Кофе был горячим, пенка на губах. Она смотрела на улицу, на людей, которые куда то шли с пакетами, зонтами, детьми. Смотрела и думала, что вот так она, наверное, никогда не сидела. Одна, без списка дел. Без звонка от кого то, кому надо что то срочно. Без запаха корвалола. Телефон лежал рядом на столе, выключенный звук. Это была её вторая роскошь за день. Первой был сам кофе.
Она вдруг вспомнила, как отец говорил ей в детстве: «Верка, ты у нас с головой. Главное, не позволяй себя использовать». Тогда она не понимала, что это значит. Думала, речь про деньги. А это про всё.
Экран загорелся. «Игорёк». Она посмотрела. Помедлила. Потом, неожиданно для себя, взяла.
— Алло.
— Вера! — выдохнул он. Голос был хриплый, будто он давно не пил воды. — Слава Богу. Ты где?
— В кофейне.
— В какой кофейне?
— В обычной.
— Вера, слушай. У меня тут проблема.
— Какая?
— Хозяйка не пускает. Нина Сергеевна. Помнишь, наша, с Садовой. Говорит, договор на тебя, и если тебя нет, то и нас нет. Она сказала, что ты ей звонила.
— Звонила. Предупредила, что с первого числа мы съезжаем. А с её стороны были претензии?
— Какие претензии? Вера, у меня сумки внизу стоят. На улице. А ночью дождь обещали.
— А мама с Людой?
— Они к себе вернулись, в хрущёвку. Люда успела до того, как жильцов заселили. Скандал был, конечно. Но это потом. Вера, мне сейчас гостиница нужна. Хотя бы на пару ночей. Я не прошу много. Просто переведи пять тысяч. Я отдам.
— Отдашь?
— Отдам!
— Игорь, а ты отдавал?
— Что?
— Ну вот за тридцать два года. Хоть раз. Что то отдавал?
На том конце повисла пауза. Слышно было, как он дышит. Где то рядом гудели машины.
— Вера, ты не так всё понимаешь. Я в семью же приносил. Я зарабатывал.
— Приносил. Это правда. А в конверте сколько было?
— Что ты мне сейчас считаешь? Мне нужны деньги, а ты мне про конверты!
— Я просто спросила.
— Вера, — сказал он вдруг тише. — Я виноват. Ладно? Я понимаю. Надо было с тобой поговорить. Я просто думал, ты поймёшь. Ты всегда понимала.
— Я понимала, Игорь. В этом и дело.
— Ну вот и сейчас пойми! Мне некуда деться!
— У тебя есть мама.
— Там тесно.
— Там две комнаты. Одна ваша, мамина, другая Людина. Ты вырос в той квартире.
— Вера, ну я же не могу там спать, у Люды на раскладушке. Она вообще не пускает. Говорит, что я её предал.
— Тебя?
— Ну да. Что раз всё сорвалось, то я виноват.
— А кто виноват?
— Ты, Вера.
Она посмотрела на пенку в чашке. Пенка слегка осела, пошла мелкими пузырьками. На блюдце лежала ложка с коричневым следом корицы.
— Знаешь, — сказала она, — я три дня думала, кто виноват. Всё перебирала, считала. Родители не так воспитали, ты не так вёл себя, я сама молчала. А сегодня поняла, что это не бухгалтерия. Тут нельзя сделать сальдо.
— Я тебя не понимаю.
— Я знаю. Игорь, я не буду переводить деньги на гостиницу.
— Вера!
— Я тебе желаю, чтобы всё у тебя устроилось. Правда. Но не за мой счёт.
— Ты что, совсем с ума сошла? Мы же муж и жена!
— Были, — сказала Вера. — Были, Игорь. Это в прошедшем времени. Я ещё не решила, в каком оно виде.
— Какое ещё время? Ты о чём?
— Не знаю. Мне нужно побыть одной. Не звони.
— Вера, подожди…
Она отняла телефон от уха. Посмотрела на экран. Палец дрожал у кнопки, но уже не от страха. От чего то другого, чему она не знала названия. Нажала. Зашла в настройки. Открыла контакт «Игорёк». Нашла внизу красную строку. «Заблокировать абонента». Прочитала предупреждение. «Вы больше не будете получать звонки и сообщения от этого номера». Подтвердила.
Телефон мигнул и погас. Потом снова ожил. На экране ничего не изменилось. Всё те же значки, фотография Тамариного кота на заставке. Только в мире стало на один голос меньше. Она подождала, что станет тяжело. Не стало. Стало просто тихо.
Она сделала ещё глоток. Кофе остыл, но это было неважно.
— Вам ещё что то принести? — подошла официантка.
— Пока нет. Спасибо. Принесите мне через полчаса ещё один капучино.
— Конечно.
Девочка ушла. Вера смотрела в окно. На другой стороне улицы стояла женщина с пакетом, лет шестидесяти, в сером пальто, и тоже смотрела куда то в сторону. Двое прохожих остановились рядом, о чём то поспорили, разошлись. Пошёл мелкий дождь. Она вспомнила про сумки на улице. Подумала: промокнут. Подумала: мне до них нет дела. И сама удивилась, что обе мысли поместились в голове вместе и не дерутся.
Она достала из сумки блокнот. Обычный, в клетку, с обложкой цвета кофе. Открыла чистую страницу. Написала сверху: «Что мне нужно». Подчеркнула. Под подчёркиванием долго ничего не появлялось. Ручка висела над бумагой. Потом вывела первую строчку: «Утро. Тихое». Вторую: «Кресло у окна». Третью приписала мельче, как будто стесняясь: «Чтобы спрашивали».
Телефон завибрировал на столе. Незнакомый номер. Московский, девятьсот какой то. Она хотела не брать. Но палец, видимо, был умнее головы. Нажал.
— Алло.
— Верочка, это Валентина Петровна. — Голос в трубке был тихий, ровный, без привычной слезы. — Не бросай трубку. Нам надо поговорить. Я одна, Люда в магазин ушла.
Вера Павловна закрыла блокнот. Положила ручку рядом.
— Говорите, Валентина Петровна.
— Ты, главное, не торопись. Я ведь тоже кое что должна тебе сказать. Про Игоря. И про те деньги, что в конверте.
— Какие деньги?
— А ты что, правда не знаешь?
Официантка у стойки подняла голову, посмотрела на Веру и снова склонилась над чашками. За окном дождь пошёл гуще.
— Рассказывайте, — сказала Вера.
