Иван Матвеевич Поздеев пришёл на конюшню в пятьдесят третьем. Молодым. После армии. И с тех пор — ни дня без лошадей.
Конюшня тогда была — махина. На восемьдесят голов. Рысаки, тяжеловозы, рабочие лошадки. Пахло сеном, навозом, конским потом. Иван Матвеевич этот запах любил. Жена, покойница, бывало, ругалась: «От тебя навозом несёт!» А он улыбался: «Это не навоз. Это дух. Лошадиный дух».
Потом колхозы объединили. Потом разъединили. Потом — перестройка. Потом — девяностые. Лошадей становилось всё меньше. Трактора. Машины. Снегоходы. Лошадь в хозяйстве стала не нужна. Дорого. Хлопотно. Бессмысленно.
Конюшню сократили. Сначала до сорока голов. Потом — до пятнадцати. Потом — до пяти. Потом осталась одна.
И вот уже пятый год Иван Матвеевич выходил на работу — в старую, полуразвалившуюся конюшню, где в дальнем стойле стоял один-единственный конь.
Орлик.
Орлик был гнедой. С проседью на морде. С запавшими боками. С глазами — большими, тёмно-карими, влажными. Он смотрел на мир так, как смотрят очень старые, много пожившие существа: без страха, без суеты, с каким-то глубинным пониманием.
Ему было двадцать семь лет. По лошадиным меркам — глубокая, немыслимая старость. Зубы стёрлись. Ноги дрожали. Но он ещё держался. Ел сено, которое Иван Матвеевич приносил ему каждое утро. Пил воду. Иногда — в хорошую погоду — выходил в загон и стоял подолгу, подставив морду солнцу.
Иван Матвеевич разговаривал с ним.
— Ну что, Орлик, будем жить?
Конь поводил ухом. Слушал.
— И я так думаю. Будем.
Они были вдвоём. Старый конюх и старый конь. Два осколка ушедшего мира. Два свидетеля того, чего больше нет.
Колхоз на них махнул рукой. Председатель — молодой, городской, с дипломом менеджера — приходил раз в месяц. Морщился. Говорил:
— Матвеич, ну сколько можно? Ты на него больше тратишь, чем он стоит. Сено — деньги. Овёс — деньги. А ты ему ещё и подстилку меняешь, как в санатории. Давай решать.
— Как решать? — тихо спрашивал Иван Матвеевич.
— Сдадим на мясо. Или на живодёрню. И концы в воду.
Иван Матвеевич молчал. Потом говорил:
— Он не мясо. Он — конь.
— Ну и что? Конь, корова, свинья — какая разница? Хозяйство должно быть рентабельным.
— Он пахал, — говорил Иван Матвеевич. — Он тридцать гектаров пахал. Он дрова возил. Он детей катал на Новый год. У него медаль была — на выставке в области. А ты — «на мясо».
Председатель вздыхал. Уходил. А Иван Матвеевич оставался. Брал скребницу. И чистил Орлика — старого, облезлого, с выпирающими рёбрами. И говорил:
— Не бойся, Орлик. Пока я жив — ты живой.
Конь тыкался мордой ему в плечо. Благодарил.
Зимой Орлик начал сдавать.
Сначала — чуть-чуть. Меньше ел. Дольше лежал. Потом — перестал подниматься.
Иван Матвеевич вызвал ветеринара. Тот приехал — молодой парень, равнодушный. Осмотрел. Сказал:
— Старость. Сердце. Может, месяц. Может, два. Ничего не сделать.
И уехал.
Иван Матвеевич остался с Орликом. Он больше не уходил домой. Приносил раскладушку. Ставил в соседнем стойле. Ночами слушал, как дышит конь. Поправлял попону. Подносил воду — к самой морде.
— Пей, Орлик. Пей, родной.
Конь пил. Смотрел на него. И в глазах его — Иван Матвеевич это точно видел — была благодарность и прощание.
Орлик умер на рассвете.
Иван Матвеевич задремал под утро. А когда проснулся — конь лежал на боку. Глаза открыты. Не дышит.
Иван Матвеевич подошёл. Опустился на колени. Положил руку на морду — ещё тёплую.
— Ну вот, — сказал он. — Вот и всё.
Посидел. Потом закрыл коню глаза. Поправил гриву — спутанную, седую. И сказал — тихо, почти шёпотом:
— Скоро, Орлик. Скоро.
Потом встал. Пошёл к председателю.
— Орлик умер.
Председатель вздохнул с облегчением:
— Ну, слава богу. Наконец-то. А то я уж думал — он тебя переживёт.
Иван Матвеевич посмотрел на него — долго. Молча. И вышел.
Больше он на конюшню не пришёл.
Орлика похоронили за конюшней. Под старой берёзой. Иван Матвеевич сам копал могилу. Три дня. Земля была мёрзлая, неподатливая. Соседи видели — старик долбит ломом, выгребает лопатой. Предлагали помочь. Он отказывался.
— Я сам. Я должен сам.
На третий день выкопал. Большую яму. Глубокую. Чтобы зверь не достал. Чтобы по-человечески — как он говорил.
Опускали коня вчетвером. Соседи всё-таки пришли. Тракторист Петька. Дед Ефим с соседней улицы. Фельдшер — он мимо ехал, остановился. Молча взялись. Молча опустили. Молча засыпали.
Иван Матвеевич стоял над могилой. Без шапки. Седые волосы трепал ветер. Губы шевелились — то ли молился, то ли разговаривал с конём. Потом перекрестился. И пошёл домой.
С этого дня начался обратный отсчёт.
Иван Матвеевич перестал выходить из дому.
Соседи сначала не беспокоились — мало ли, старый человек, горюет. Но когда прошла неделя, другая, — встревожились. Заходили. Стучали. Иван Матвеевич открывал. Сидел на кровати. Худой. Бледный. Но на здоровье не жаловался.
— Матвеич, ты чего? Может, в больницу?
— Не надо.
— Может, поесть принести?
— Не хочу.
Он сидел и смотрел в окно. На берёзу. Под которой лежал Орлик.
Соседка, тётя Шура, приносила суп. Он не ел. Пил только воду. Иногда — чай.
— Матвеич, ты себя доконаешь!
— Не доконаю. Я жду.
— Кого ждёшь?
Он не отвечал.
На тридцатый день к нему пришёл председатель. Не сам зашёл — прислал бумагу. Уведомление. Что конюшня закрывается. Что земля передаётся под застройку. Что ему, поздеву И. М., предлагается уволиться по собственному желанию.
Иван Матвеевич прочитал. Усмехнулся. И положил бумагу на стол.
— Скоро, — сказал он. — Скоро.
На тридцать пятый день он вдруг ожил. Встал. Побрился. Надел чистую рубаху. Вышел во двор. Соседи удивились — поправился старик. Помолодел даже.
— Матвеич, ты куда?
— Прогуляюсь.
И пошёл. Медленно. Держась за забор. Но шёл. Дошёл до конюшни. Постоял у ворот. Потом — к берёзе. К могиле. Сел на лавочку, которую сам же когда-то сколотил. Сидел долго. До вечера.
Вернулся домой. Лёг. И больше не встал.
На сороковой день Иван Матвеевич умер.
Соседи нашли его утром. Он лежал на кровати. Лицо спокойное. Глаза закрыты. Руки сложены на груди. Как будто спал. Но уже не дышал.
Фельдшер констатировал смерть. Причина — сердце. Остановилось во сне.
И только потом, на поминках, кто-то посчитал. Вторник — умер конь. Через сорок дней — вторник — умер конюх. День в день. Час в час — под утро.
Тётя Шура плакала и крестилась:
— Он ждал. Он ждал, когда Орликова душа отойдёт. Сорок дней — как положено. А потом — за ним. Они же как одно целое были. Как один человек и один конь.
Председатель на похороны не пришёл. Прислал венок. Маленький. Дешёвый. С ленточкой: «От колхоза».
Венок положили на могилу. А потом кто-то — так и не узнали кто — отнёс его к берёзе. Туда, где лежал Орлик. И положил на конскую могилу.
Говорили — тракторист Петька. А может, дед Ефим. А может, фельдшер.
Но скорее всего — все вместе.
Прошло два года. Конюшню снесли. На её месте построили гараж для снегоходов. Молодые и не помнят уже, что здесь когда-то пахло сеном и стояли лошади.
Но есть в той деревне одно место. За бывшей конюшней. Под старой берёзой. Там — два холмика. Один большой. Другой поменьше. И оба заросли травой.
И если прийти туда на рассвете — особенно во вторник — можно услышать странное. Тихий звук. Как будто где-то далеко бьют копыта. И голос — старый, скрипучий — говорит:
— Ну что, Орлик, будем жить?
И ветер шевелит листву над холмиками. И почему-то становится тепло. Хотя вокруг — ни души.
