Алина уложила в сумку халат, тапочки, зарядку — и придавила молнию ладонью, чтобы та застегнулась.
— Артём, я тебя об одном прошу. Две недели. Никаких гостей. Вообще.
— Так а кто у нас гости-то? — не понял муж. — Мать не гость, она бабушка.
— Она гость, — сказала Алина. — Все гости. Я приеду после родов, а не из санатория.
— Ну ты прямо как будто война начинается. Ладно, я матери скажу.
— Ты не «скажи». Ты договорись. Чтобы потом не было «а мы же не знали».
Артём вздохнул, набрал номер и включил громкую связь — чтобы жена сама всё услышала и успокоилась.
— Мам, тут Алина просит, чтобы первые две недели никто не приезжал. Пока она в себя придёт.
— Да ты что, деточка! — обрадовалась в трубке Нина Петровна. — Кто ж вас трогать будет! Отдыхайте, набирайтесь сил. Я сама двоих подняла, я всё понимаю.
— Обещаете?
— Да чтоб мне провалиться. Ты меня за врага держишь, а я же не изверг какой.
— Ну вот видишь, — сказал Артём, нажимая отбой. — А ты боялась.
Алина не боялась. Она просто знала свою свекровь шесть лет.
Нина Петровна была женщиной шумной, деятельной и твёрдо уверенной, что любовь измеряется количеством вмешательства. Приходила — с четырьмя пакетами. Советовала — до победного. Если её просили не звонить после десяти, звонила в половине одиннадцатого: «Я на минуточку, вы же не спите».
Жили Алина с Артёмом в двушке на Строителей. Квартиру купила к свадьбе Нина Петровна и оформила, разумеется, на сына; об этом в семье вспоминали примерно каждый второй праздник, обычно после третьего тоста. У самой Алины была бабушкина однушка на Полевой: одна комната с окном во двор, ремонт двухтысячного года, кухня в четыре метра. Алина сдавала её студентам, деньги уходили на автокредит. Про эту квартиру свекровь говорила снисходительно: «Ну хоть какое-то приданое».
Имя выбрали ещё зимой, вдвоём, за чаем. Тимофей. Тима.
— Мать за Богдана, — вспомнил тогда Артём. — В честь деда.
— Дед был Богдан?
— Прадед. Она его и не видела ни разу.
— Отличная причина.
— Поворчит и успокоится, — махнул рукой Артём.
Роды получились долгие и тяжёлые. Тимофей родился во вторник, в четыре утра, три двести — красный, крикливый и, по мнению матери, самый прекрасный человек на планете. Дальше были швы, капельница и палата на четверых, где по очереди никто не спал.
— А мои молодцы, — рассказывала Алина соседке Кате на третьи сутки. — Попросила две недели без гостей — и всё, договорились.
— Везёт, — вздохнула Катя. — Ко мне свекровь на второй день приехала, стучала в окно. Я на четвёртом этаже. Кричала снизу: «Покажи ребёнка!» Весь двор собрался.
Артём присылал фотографии вымытых полов, писал «жду вас, мои» и один раз даже погладил пелёнки, хотя пелёнки никто не просил.
— Приеду, лягу и буду лежать, — мечтала Алина. — Три дня. Молча.
— Не дадут, — сказала Катя.
В день выписки Алину нарядили в халат, потому что джинсы не застёгивались, а платье она забыла дома. Тимофея завернули в конверт с голубой лентой. Внизу, у крыльца, ждали шарики, фотограф в жилетке и шесть человек родни.
— Это что? — тихо спросила она мужа, когда её начали снимать с трёх ракурсов.
— Ну это выписка, Алин. Все так делают.
— Мы договаривались.
— Так это не гости. Это встреча.
— Мамочка, улыбочку! — командовал фотограф. — Папа, конверт ровнее! Бабушка, зайдите слева, у вас свет красивый.
Нина Петровна зашла слева, забрала у сына конверт, подняла повыше, как кубок, и заплакала.
— Богдаша наш, — сказала она в камеру. — Нос дедов. Я как увидела — сразу поняла.
— Он Тимофей, — сказала Алина.
— Да успеется ещё, — отмахнулась свекровь и понесла конверт к машине.
Алина села на заднее сиденье, взяла сына и выдохнула. Двадцать минут — и дом, диван, тишина. Она даже придумала фразу: «Спасибо всем, я пойду прилягу». Вежливо, без скандала.
Машина проехала перекрёсток и повернула налево.
— Артём, нам направо.
— Ага, сейчас, — сказал он, глядя перед собой.
— Артём.
— Алин, не начинай. Все уже там.
— Где — там?
— В «Виктории». Мать зал заказала. Люди с двенадцати сидят.
За окном проплыла аптека, потом рынок, потом кафе с пластиковыми колоннами и вывеской «Банкеты. Поминки. Корпоративы».
— Мне пять дней назад зашивали, — сказала она ровно. — Я сутки не спала. Молоко пришло, я в бюстгальтер не влезаю. Мне нужно домой.
— Так там же всё готово, — растерялся Артём. — Мы же не могли не отметить.
В зале было душно и пахло холодцом. За сдвинутыми столами сидели двенадцать человек: свекровь, свёкор Виктор Степанович, золовка Лена с мужем Димой и двумя детьми, тётя Валя, дядя Коля, кума свекрови Рая, двоюродная сестра Артёма Света с мужем Гошей и мама Алины, Людмила Сергеевна. Тринадцатой была соседка Зинаида Павловна, но её не считали, потому что она пришла сама.
— А вот и родители! — крикнул дядя Коля и захлопал.
На отдельном столике стоял торт с голубым мишкой и надписью шоколадом: «Наш Богдаша, 3200».
— Мама, — сказала Алина, когда Людмила Сергеевна подошла обниматься. — Ты как здесь?
— Так меня Нина Петровна пригласила. Ну ты чего такая? Смотри, как красиво.
Алину усадили во главе стола, под шарики. Тимофея забрали ещё в дверях.
— Дай подержу, — тянула руки кума Рая. — Ой, лёгонький какой!
— Рая, ты его вниз головой держишь, — заметил Виктор Степанович.
— Да я пятерых вырастила!
Конверт пошёл по кругу. Ребёнка разворачивали, целовали в лицо и в макушку, дядя Коля наклонился над ним с запахом сигарет и сказал: «Ну, брат, здорово». Семилетний Кирилл потрогал его пальцем в глаз, и никто не одёрнул.
— Отдайте, пожалуйста, — попросила Алина.
— Да пусть люди посмотрят, — сказала Нина Петровна. — Что ты как квочка. Не приучай к рукам, потом наплачешься.
— Он к моим рукам должен приучаться.
— Начиталась ты своих интернетов. — Свекровь подняла бокал. — Дорогие мои! Мы сегодня встречаем нового Соколова! Продолжателя!
— За Богдана! — гаркнул дядя Коля.
— Он Тимофей, — снова сказала Алина.
Стало на секунду тише. Нина Петровна улыбнулась так, как улыбаются воспитательницы в детском саду.
— Ну кто ж ребёнка Тимофеем зовёт, — сказала она ласково. — Это кот. У соседей кот был Тимофей, рыжий. А Богдан — Богом данный. Я всем сказала уже. И на торте написано.
— Торт можно съесть, — сказала Алина.
— Алина! — шёпотом возмутилась Людмила Сергеевна. — Люди старались.
Дальше были холодец, «мимоза», курица и салат с крабовыми палочками. Алина считала минуты. Есть не могла, вставать было больно, а сына ей не отдавали — он ходил по рукам где-то в районе тёти Вали.
— А молоко-то есть? — громко поинтересовалась кума Рая через весь стол.
— Есть.
— А то ты худая. У худых обычно водичка одна.
— Ты покажи, как прикладываешь, — потребовала Нина Петровна. — Я посмотрю, правильно или нет. А то трещины пойдут.
— Здесь?
— А что такого, тут все свои. Гоша, отвернись.
Гоша послушно отвернулся к телевизору.
— Спасибо, я сама разберусь.
— Ой, все они сами разбираются, — сказала свекровь залу. — А потом бегут к матери с температурой сорок.
Потом были ещё три тоста и разговор о том, что нынешние рожают поздно, а раньше в двадцать уже двоих имели.
— Тебе двадцать девять? — прищурилась тётя Валя. — Значит, за вторым сразу. Погодки — разом отмучаешься.
— Чего тянуть, часики-то тикают, — поддержал дядя Коля.
— Мы пока не думали.
— Так это не думают, это делают! — захохотал дядя Коля, и засмеялись все, кроме Виктора Степановича, который молча ел холодец.
— Внимание! — Нина Петровна постучала вилкой по бокалу. — Крестины двадцать восьмого мая, я с батюшкой в Никольском говорила, он записал. Крёстная — Лена, крёстный — Гоша. Зал тут же забронирую, мне скидку сделают как постоянному клиенту.
Захлопали.
— А нас спросить? — тихо сказала Алина.
— А чего спрашивать, вы бы всё равно согласились. И ещё: мы с роднёй скинулись и купили вам коляску. Серьёзную, не то что эти ваши тряпочки на колёсиках. Уже в подъезде стоит.
— У нас есть коляска. Мы её три месяца выбирали.
— Ту сдадите, — отрезала свекровь. — Я смотрела, она несерьёзная. Артём, я права?
— Мам, ну, наверное, права, — сказал Артём и потянулся за хлебом.
Алина встала, забрала сына у тёти Вали — та не сразу отдала, ещё сказала «ну куда ты, я же только взяла», — и вышла.
В коридоре у гардероба стоял стул с продавленным сиденьем и висело мутное зеркало с наклейкой «Требуется официант». Алина села, расстегнула халат и приложила Тимофея. Он ел жадно и сопел, и пахло от него чужими духами.
Из-за двери доносилось:
— …Нинка молодец, стол какой…
— …а невестка сидит надутая. Ей праздник сделали, а она…
— …городская, чего ты хочешь…
— …да ладно, родит второго — подобреет.
Потом дверь скрипнула, и в коридор вышла Людмила Сергеевна с телефоном у уха. Алину за колонной она не заметила.
— …да всё нормально, обошлось, — говорила мать негромко. — Две недели молчала как рыба. Нина просила не проговориться, ну а как ей откажешь, неудобно… Да покривится и успокоится, она у меня отходчивая…
Она обернулась и увидела дочь. Договорила «я перезвоню» и убрала телефон.
— Ты знала, — сказала Алина.
— Ну знала. — Мать поправила ей халат на плече. — Так сюрприз же. Ты чего сидишь на сквозняке, простудишь грудь.
Домой приехали в половине девятого. Алина уложила сына, легла и минут двадцать смотрела в потолок. Артём сел на край кровати.
— Ну ты чего? Нормально же посидели.
— Ты знал, — сказала она в потолок.
— Что знал?
— Ты знал про кафе. Ещё когда писал мне «жду вас, мои».
— Ну знал, и что? Мать зал оплатила, тридцать тысяч, между прочим. Что мне было делать, отменять? Я не хотел тебя расстраивать раньше времени.
— То есть ты решил расстроить меня в машине. Чтобы я не могла выйти.
— Вот ты всё перекручиваешь. — Артём встал. — Тебе праздник сделали. Другая бы радовалась. Дядя Коля из Заречья с шести утра ехал!
Он ушёл на кухню и оттуда в душ. Шумела вода. Спал сын. Было очень тихо, и внутри тоже стало тихо и холодно, будто кто-то выключил отопление.
Утром Алина позвонила матери.
— Мам, ты три недели с ними всё это обсуждала и мне ни слова.
— Алина, не начинай, — устало сказала Людмила Сергеевна. — Сделали люди праздник, потратились. Я тебе так скажу: свекровь надо терпеть. Я свою двадцать лет терпела — и жива. И мужа между матерью и женой ставить нельзя, он мать выберет.
— Ты это точно знаешь?
— Точно знаю. Ты о ребёнке думай. Ребёнку отец нужен.
Следующие две недели Нина Петровна приходила через день. Открывала своим ключом.
— Спит? Ну и пусть, я тихонечко, — говорила она, входя в комнату в уличной куртке. — А чего он в кофточке, жарко же. Раздень.
Она перекладывала вещи в шкафу, потому что «так удобнее», выливала сцеженное молоко, потому что «постояло, испортилось», и один раз накормила Тимофея смесью, пока Алина была в ванной десять минут.
— Он орал, — объяснила свекровь. — А у тебя не хватает. Худая, нервная, откуда там молоко.
— Нина Петровна. Я вас прошу больше так не делать.
— А то что? — искренне заинтересовалась свекровь.
Хороший был вопрос. Честный.
Двадцатого апреля Алина собрала документы: медицинское свидетельство о рождении из роддома, оба паспорта, свидетельство о браке — и поехала в ЗАГС. Одна, с той самой «несерьёзной» коляской. Заявление о рождении вправе подать один родитель, отца записывают по свидетельству о браке, срок — месяц со дня рождения; всё это она вычитала ночью, между кормлениями.
— Имя ребёнка? — спросила девушка в окне.
— Тимофей. Тимофей Артёмович Соколов.
Свидетельство выдали на плотной бумаге с гербом. Алина вышла на улицу, положила его в кармашек коляски и первый раз за две недели захотела есть.
Скандал начался в семь вечера, когда Нина Петровна приехала «на минуточку» и увидела бумагу на комоде.
— Тут написано «Тимофей».
— Так его зовут.
Свекровь села на стул. Прямо в куртке.
— Артём! Ты знал?!
— Я не знал. — Муж вышел из кухни. — Алин, ты как это без меня?
— Так же, как вы без меня заказали торт с чужим именем. Ничего сложного, оказывается.
— Я всей родне сказала, что Богдан! Я в церкви записала! Мне что теперь, позориться?
— Ну переименуйте меня, — предложила Алина. — Мне тоже иногда неудобно.
— Ты неблагодарная! Мы тебе квартиру! Коляску! Праздник! А ты в семью пришла и всё под себя гнёшь!
— Я в семью не приходила, — сказала Алина. — Я замуж вышла.
Она говорила ровно, и от этого Нина Петровна разошлась ещё сильнее и хлопнула дверью так, что в серванте зазвенело.
— Ты понимаешь, что наделала? — спросил Артём. — У неё давление.
— Понимаю.
— Ты о людях вообще думаешь?
— Двадцать девять лет только о них и думала. Дай передохну.
Утром она позвонила квартирантам на Полевую. Настя с Женей съезжали в конце месяца — предупредили ещё в сентябре.
— Алина Игоревна, двадцать девятого ключи отдадим, всё как договаривались.
— Отлично. Мне как раз.
Двадцать девятого она забрала ключи, тридцатого перевезла кроватку, тумбочку и три сумки, наняв грузчика по объявлению. Артём был на работе. Записку она не оставила, просто позвонила вечером.
— Мы с Тимой на Полевой. Ключи от квартиры на полке в прихожей.
Пауза тянулась долго.
— Ты ушла? Из-за имени?
— Не из-за имени.
— А из-за чего?!
— Из-за того, что меня в моей жизни никто не спрашивает. Ни ты, ни твоя мать, ни моя. Вы очень любите, я не спорю. Просто эта любовь всегда заканчивается тем, что мне сообщают решение.
— Я приеду. Поговорим.
— Приезжай. Только один.
Он приехал один, повертел на бабушкиной кухне чашку с отбитой ручкой, посмотрел на клеёнку в подсолнухах.
— И что ты тут будешь делать? Тут ремонта нет.
— Жить.
— Мать говорит, ты специально. Чтобы ей нервы вымотать.
— Артём. Я спрошу один раз и больше не буду. Ты за меня хоть раз вступишься?
Он молчал долго, а потом сказал то, что она, честно говоря, знала заранее:
— Она мне мать. Я не могу её обижать.
— Хорошо. Спасибо, что честно.
Крестины двадцать восьмого мая не состоялись: в храме объяснили Нине Петровне, что без родителей младенца не крестят, а Алина не поехала.
Звонки шли ещё месяц. Тётя Валя кричала, что она мужика с ребёнком бросила и что позор на всю родню. Кума Рая сказала, что за коляску скидывались по три тысячи с человека и надо бы либо коляску вернуть, либо деньги.
— Я ей ни разу не пользовалась. Она в подъезде на Строителей стоит, забирайте.
— Ну ты и деловая стала. А с виду тихая была.
Мать позвонила последней.
— Вернёшься. Куда ты денешься. Двадцать девять лет, ребёнок на руках — кому ты такая нужна?
— Себе.
— Вот этих слов из телевизора мне не надо! Я твоего отца терпела — и всё вытерпела. И ты вытерпишь.
— Мам, а зачем? Ты вытерпела — и что дальше? Тебе за это медаль дали?
Мать бросила трубку и не звонила одиннадцать дней. Потом позвонила и спросила про зубки.
А в субботу пришёл Виктор Степанович. Потоптался на пороге, поставил на пол сумку: банки с огурцами, мёд и шуруповёрт.
— Я тут это… Полку тебе повешу. Нинке не говорил.
Он повесил полку, подтянул кран, который капал ещё при бабушке, вымыл руки и сел пить чай.
— Ты не серчай на неё сильно, — сказал он наконец. — Она дура не злая. Она за всех решает, потому что боится, что без неё всё развалится. У неё мать так делала, и у той мать.
— А вы?
— А я привык. Сорок лет привыкаю. Иногда думаю: надо было один раз тогда сказать «нет», в восемьдесят пятом. Может, и жизнь другая была бы. — Он помолчал. — Ты правильно сделала. Только Артёмке не говори, что я так сказал.
Приходил он потом раз в месяц, с банками. Иногда сидел с Тимой, пока Алина ходила в магазин. На Пасху передал от бабушки серебряную ложечку с гравировкой «Богдану». Алина убрала её в ящик и ничего не сказала.
Артём приезжал по субботам. Сначала — с предложениями «начать сначала, только ты извинись перед матерью». Потом просто приезжал: гулял с коляской по двору, научился менять подгузник и один раз позвонил в панике из парка, потому что Тима зевнул, а он решил, что тот задыхается.
Исковое заявление о расторжении брака лежало у Алины в комоде третий месяц — с ребёнком до года разводят только через суд, она узнавала. Она его не подавала и не выбрасывала. Иногда достанет, посмотрит и уберёт.
В апреле Тимофею исполнился год.
Алина испекла морковный торт по рецепту из интернета — кривой, но вкусный. Пришли подруга Оля с трёхлетней Соней, Виктор Степанович с мешком яблок и Артём с плюшевым жирафом выше именинника. Их было пятеро, считая детей. Никто не заказывал зал, никто не считал, кто сколько внёс, и никто не передавал ребёнка по кругу — ребёнок к тому времени ходил сам и передаваться категорически отказывался.
Телефон зазвонил, когда резали торт. «Нина Петровна».
Алина вытерла руки и вышла в коридор.
— Алиночка! — бодро сказала свекровь, будто они разговаривали вчера. — С днём рождения внука! Мы вот что решили: в следующую субботу отмечаем нормально, по-человечески. Беру зал в «Виктории», там ремонт сделали. Человек пятнадцать наберётся, все хотят на Богдашу посмотреть.
— Нет, — сказала Алина.
— Что «нет»?
— Нет.
— В смысле? Я уже людям сказала! Валентина из Заречья собирается!
— Нина Петровна, вы можете приехать в гости. Вдвоём с Виктором Степановичем. Позвонив заранее. И к Тимофею.
— Ты… ты как со мной разговариваешь?!
— Спокойно, — сказала Алина. — Всего доброго.
Она нажала отбой и прислушалась к себе. Ни торжества, ни злости, ни вины. Ничего.
Из комнаты пахло горелым сахаром, Оля пела «каравай», Соня стучала ложкой, а Тимофей визжал и лез руками в крем.
— Алин! — крикнула Оля. — Свечку зажигать или он потушит?
— Зажигай, — сказала Алина и пошла в комнату.
