Света вошла в квартиру, не разувшись. Так она делала только в двух случаях: когда забегала на минуту и когда собиралась сказать что-то тяжёлое.
— Мам, ты только сразу не заводись, ладно?
— Раз «не заводись», значит, разговор хороший, — Людмила Сергеевна вытерла руки о полотенце. — Артём, ты чего в дверях топчешься? Проходи, я борщ сварила.
Сын прошёл на кухню, сел на своё старое место у окна и стал разглядывать подоконник, где стояли шесть фиалок и лимон, который она третий год выхаживала, а он третий год не собирался плодоносить.
— Ну? Кто первый начнёт?
— Мам, отцу плохо, — выпалила Света.
Людмила Сергеевна поставила тарелку и села. Пятнадцать лет она эту фамилию слышала только в поликлинике, когда заполняла карточку: «Ковалёва Людмила Сергеевна». Менять обратно поленилась — трудовая, документы, жизнь.
— Что с ним?
— Инсульт, — сказал Артём, не поднимая головы. — Врач сказал: левая сторона слабая, речь есть, глотает сам, ходить будет. Нужен уход месяца три-четыре и реабилитация. Спокойно так сказал, как про насморк.
— Жалко. Правда жалко. Он сейчас где?
Дети переглянулись. Это переглядывание она знала наизусть с тех пор, как они били чашки и решали, кто пойдёт признаваться.
— Он у Жанны жил, — начала Света.
— Не знаю, я за его биографией не следила.
— В общем, Жанна сказала, что не нанималась. Собрала сумку, вызвала такси и отвезла его к Тёме.
Людмила Сергеевна помешала борщ и первым делом подумала не про Виктора, а про то, что у Артёма двушка, ребёнок и Катя, которая и её-то, свекровь, терпит по большим праздникам.
— И как Катя?
— Мам, — сказал Артём. — Катя молчит. Но так молчит, что лучше бы кричала.
— Мам, — Света отодвинула тарелку, к борщу не притронувшись. — Он хочет вернуться.
— Куда?
— К тебе.
Она подумала, что ослышалась, но по лицам поняла, что нет.
— Он ничего не перепутал? Мы развелись в две тысячи десятом. Он тогда сказал, что ему сорок пять, что он не мебель и хочет пожить.
— Мам, ну зачем ты сейчас это ворошишь.
— А что мне ворошить? Мне больше нечего.
Дальше они говорили по очереди, перебивая друг друга. Что он раскаивается. Что он плакал. Что она одна в трёшке, комнат три, а живёт в одной.
— Я во всех трёх живу, я по ним хожу.
— Мама!
— Что «мама»? Мне пятьдесят семь. Я вечером ем яичницу стоя, если хочу, и смотрю сериал, где никто не орёт на футбол.
— Он не орёт теперь, ему нельзя, — совершенно серьёзно сказала Света, и Артём фыркнул, а потом сделал каменное лицо.
Смеяться, впрочем, не хотелось.
— Дети, давайте я вам напомню одну вещь. Он ушёл, когда тебе, Света, было семнадцать. Ему не понравилось, что я превратилась в тётку. Это цитата, я её пятнадцать лет ношу, как справку.
— Ты никогда не рассказывала.
— А зачем? Вы его любили. Я не собиралась вам отца портить, у вас его и так почти не было.
— Он платил алименты, — неуверенно сказал Артём.
— Восемь месяцев. Потом перестал, работал неофициально. Я не судилась, некогда было, я в две смены работала и кредит за окна закрывала.
За окном шёл мокрый снег, борщ остывал.
— И знаете, что самое интересное? За пятнадцать лет он ни разу не позвонил. Ни на день рождения, ни когда Тёма женился, ни когда я в больнице лежала с желчным. Ни разу. А теперь у него левая сторона слабая — и адрес вспомнился.
— Мам, но он же отец, — тихо сказала Света.
— Он ваш отец. Мужем моим он быть перестал.
Они уехали, а она сидела на кухне до половины первого и вспоминала не то, что надо. Надо было думать о серьёзном, а она вспоминала, как в девяносто восьмом они с Витей везли из питомника три саженца смородины в электричке, и он всю дорогу держал их, как букет, и женщина напротив спросила, не на свадьбу ли.
Дача. Мысль всё время сворачивалась туда.
Участок был дедов. Шесть соток в Медведках, домик щитовой, но с печкой, и за домиком земля, которую отец разравнивал вручную, потому что трактор туда не заходил. Мать сажала лилии вдоль дорожки.
В две тысячи восьмом у Виктора было дело. У Виктора всегда было дело, но это было особенно перспективное: они с товарищем брали в аренду помещение под шиномонтаж и мойку. Нужны были деньги на старте. Триста тысяч. Тогда это были деньги.
— Люд, ну это же на полгода, — говорил он, сидя на том самом месте, где потом сядет Артём. — Через полгода выкупим обратно, ещё и лучше возьмём, с водой и с газом.
— Витя, это папин участок.
— Папы твоего десять лет как нет. Ты туда два раза за лето ездишь.
— Я туда каждые выходные езжу.
— Ну и будешь ездить. Только на новую.
Она сопротивлялась месяца полтора. Мама к тому времени уже плохо ходила и жила у них, спрашивать у неё разрешения было стыдно, и Людмила не спросила. До сих пор помнила, как мать однажды сказала: «Что-то мне Медведки снятся».
Продали за двести восемьдесят. Через одиннадцать месяцев товарищ исчез вместе с оборудованием, а Виктор объяснил, что это кризис, что весь мир накрыло и что он тут вообще ни при чём.
Ещё через полтора года он ушёл к Ирине. С Ириной прожил шесть лет, потом появилась Жанна.
Позвонил он сам, в четверг вечером.
— Люда. Ты не бросай трубку.
— Не бросаю.
Голос был не тот, что она помнила: смазанный, будто через подушку.
— Я много думал, пока лежал. Там время длинное. И я понял, что вся моя жизнь была ошибка. Что я в двадцать три года встретил единственного человека, который меня любил, и всё испортил.
— Красиво говоришь.
— Я честно говорю.
— Ты и раньше честно говорил. Когда уходил — тоже честно. Ты честный, Витя. У тебя просто мнение быстро меняется.
— Мне шестьдесят, — сказал он. — Мне ходить тяжело. Я утром чашку двумя руками беру.
— Мне жаль. Это не фигура речи.
— Я не прошу любви. Я понимаю, что её нет. Я прошу дожить по-человечески. Двадцать два года вместе, двое детей, внуки общие. Я тебе мешать не буду, я в маленькой комнате лягу.
Она смотрела в окно, как сосед из третьего подъезда выгуливает шпица, и почему-то запомнила именно этого шпица.
— То есть тебе не жена нужна, — сказала она. — Тебе нужен человек, который встанет в шесть, сварит кашу, разложит таблетки, отвезёт на процедуры, постирает и не будет ныть.
— Ну зачем ты так.
— Я не «так», я по пунктам. Я отвечу через неделю. Ответ будет.
С Тамарой они дружили с девяносто четвёртого, и у Тамары было бесценное качество: она не жалела.
— Что ты им ответила? — спросила она, когда шли с работы через рынок.
— Пока ничего. Артём выписку привёз.
— Зачем тебе выписка?
— Думает, я не верю. Положил на стол, как повестку.
Они постояли у прилавка, где в феврале рассады ещё не было, а были луковицы гладиолусов, и Людмила Сергеевна вертела их в руках просто так.
— Тебе их куда сажать? — резонно спросила Тамара.
— Некуда. В том-то и дело.
Она остановилась посреди прохода так резко, что женщина с сумкой на колёсиках задела её и высказалась.
— Тома. Я знаю, что я им скажу.
В субботу собрались все: Артём с Катей, Света с мужем Денисом. Внуков оставили у свекрови, и от этого разговор сразу стал похож на собрание.
— Мам, не тяни, — сказала Света.
— Я согласна. — Людмила Сергеевна поставила на стол пирог с капустой, потому что без пирога такие разговоры не разговариваются.
Света ахнула.
— Я не договорила. Я согласна при одном условии. Пусть купит дачу и оформит на меня. Домик, шесть соток, ничего особенного. Оформит — пусть приезжает.
Стало так тихо, что слышно было, как в холодильнике щёлкнуло реле.
— В смысле — дачу? — переспросил Артём.
— В прямом. Участок с домиком, договор купли-продажи, я собственник. Я у юриста спрашивала. Она сказала: мы в разводе, значит, всё, что куплено на моё имя, общим не считается и делить потом нечего. Регистрацию в Росреестре через МФЦ делают за девять рабочих дней.
— Ты ходила к юристу? — тихо спросила Света.
— К Наталье Борисовне. У неё внучка в средней группе, она на утренники ходит. Спросила между делом.
— Мама. — Голос у дочери дрогнул. — То есть ты хочешь сказать: «Витя, у тебя инсульт, купи мне сначала недвижимость»?
— Примерно.
— Это торговля! Отец еле говорит, а ты ему условия ставишь!
— Ставлю.
— Мама, это низко.
— А что высоко? — Людмила Сергеевна отрезала кусок пирога и положила Денису, потому что Денис был ни в чём не виноват. — Высоко — это когда я бросаю всё и иду мыть человека, который пятнадцать лет считал меня отработанным материалом? Вот это благородно, да?
— Он отец наш!
— Он ваш отец. Я вас двоих ращу и до сих пор с вами борщ ем. А он в вашей жизни был как погода в Аргентине.
— Мам, — вмешался Артём. — Ну ты правда как-то… Мне неловко.
— Тебе за меня неловко. Хорошо. А за него неловко не было?
Он отвернулся к окну.
— Мам, если бы ты просто сказала «нет», я бы понял. Честное слово. Мы бы сиделку искали, скидывались, выкрутились бы. Но ты не говоришь «нет». Ты говоришь «дайте мне дачу».
— Договаривай.
— Это корыстно.
— Выглядит корыстно, — согласилась она. — Спорить не буду.
Катя молча пила чай и смотрела в чашку. Один раз подняла глаза, и Людмила Сергеевна поняла: эта на её стороне, только права голоса за столом у неё нет.
— Я скажу отцу, — поднялась Света. — И мне будет очень стыдно это говорить.
— Скажи, что мне пятнадцать лет было стыдно. За многое.
Он позвонил ночью, в двенадцать двадцать.
— Ты с ума сошла? — сказал он вместо «здравствуй». Говорил уже гораздо чётче, злость всегда лечила ему речь. — Ты меня как товар выставляешь!
— Нет. Я тебя покупаю. Это другое.
— У меня инсульт был!
— Знаю. Мне даже выписку принесли.
— Я думал, ты человек.
— Я человек. Просто уже не бесплатный.
— Да у меня и денег таких нет!
— Есть. У тебя мамина однушка на Первомайской.
Пауза была такая длинная, что она подумала, не оборвалось ли.
— При чём тут квартира.
— Ни при чём. Просто она у тебя есть, а у меня нет ничего. У меня трёшка, которую я пятнадцать лет одна тяну и в которой ты хочешь лечь в маленькой комнате. Ты сам говорил: жизнь короткая.
— Это мамина память!
— А Медведки были папина память, — сказала она.
Он молчал.
— Ты помнишь Медведки, Витя?
— Люда, сколько можно, это было сто лет назад.
— Семнадцать. Я смотрела объявления: приличный участок с домом в нашу сторону — от миллиона. Я миллион не прошу. Мне попроще, лишь бы земля была. И я не прошу вернуть. Я прошу купить. Разница есть.
— Ты злопамятная, — сказал он с ненавистью. — Всегда была злопамятная, только молчала. Я поэтому и ушёл. От тебя упрёком веяло. Даже когда ты молчала.
— Ну вот. Наконец-то нормальный разговор. Спокойной ночи.
Дети не разговаривали с ней три недели.
То есть Артём звонил, но коротко: «Мам, ты как. Ну, хорошо. Ну, пока». Света не звонила вообще, и это было больнее, чем весь Виктор вместе с его слабой левой стороной.
Дашку привозили, но привозил Денис, и Денис был подчёркнуто ласков, как в больнице.
— Людмила Сергеевна, вы не думайте, Светка отойдёт. Она просто отца в детстве очень ждала.
— Я знаю, Денис. Я как раз это очень хорошо знаю.
Потом на неё вышла Жанна.
Вот этого она не ожидала совсем. Позвонила, представилась, сказала: «Надо поговорить». Встретились в кафе у метро, и Жанна оказалась не роковой красавицей из воображения, а усталой женщиной сорока восьми лет в дублёнке.
— Я не оправдываться, — сразу сказала она. — Я вам гадостей наделала, знаю. Просто хочу, чтобы вы понимали, куда лезете.
— Я никуда не лезу.
— Он сказал, вы дачу требуете.
— Требую.
Жанна усмехнулась и помешала кофе.
— Правильно требуете. Я вот ничего не потребовала. Девять лет прожила, и знаете, что у меня есть? Кот. И тот из подвала.
— Он вам ничего не оформил?
— Он мне даже холодильник не оформил, из маминой квартиры перевёз. Он не жадный, вы не подумайте. Он щедрый, когда весело. Он мне на сорок пять серьги подарил такие, что я плакала. А как только не весело — сразу «ты мне никто».
Людмила Сергеевна молчала. Пятнадцать лет она представляла эту женщину чудовищем, а женщина сидела напротив и жаловалась ровно на то же самое, теми же словами.
— Вы почему его к сыну отвезли?
— Потому что я в сентябре сама слегла с давлением. Три дня лежала. Он мне за три дня чай принёс один раз. Один. И спросил, долго ли я так собираюсь. Вот я и посчитала: если за три дня один чай, то за три года сколько?
— Логично.
— Он хороший, — вдруг сказала Жанна, и глаза у неё заблестели. — Смешной, анекдоты знает, с ним не скучно. Просто он рядом с человеком быть не умеет. Он умеет, чтобы рядом с ним были.
В апреле позвонил Артём:
— Мам, я заеду?
Приехал вечером, без Кати, с пакетом мандаринов, хотя апрель.
— Я в отцовской квартире был, — начал он, садясь у окна. — Он попросил документы найти, там по коммуналке что-то. Я в шкафу коробку нашёл со старыми бумагами. Там договор купли-продажи. Две тысячи восьмой, Медведки. Продавец — Ковалёва Людмила Сергеевна.
— Ну да.
— Мам, это же дедов участок. Мы туда ездили. Я там за домом штаб строил из горбыля, у меня шрам на коленке остался.
— Помню штаб.
— Ты говорила, его продали, потому что бабушка болела и нужны были деньги.
— Я вам много чего говорила. Тём, вам было двадцать и семнадцать. Что мне надо было сказать? «Дети, ваш отец уговорил меня продать дедов участок, вложил в шиномонтаж, а компаньон убежал»?
— И правильно бы сказала!
— Нет. Вы бы его возненавидели. Дети не должны ненавидеть отца, это потом дорого обходится. Я на работе насмотрелась.
Артём крутил мандарин и не чистил его.
— Ты поэтому дачу требуешь?
— Не только. Но и поэтому.
— Почему сразу не сказала? В феврале, когда мы все сидели. Светка бы…
— А что Светка? Я не хотела, чтобы вы меня пожалели. Жалость — плохой аргумент, она быстро кончается. Я хотела, чтобы вы просто согласились, что я имею право хотеть что-то для себя. Без справок.
— Ну ты и упрямая.
— В маму.
Он всё-таки почистил мандарин, съел две дольки и сказал в стол:
— Прости меня за «корыстно».
Она махнула рукой. Но слово это, оказывается, лежало где-то под рёбрами все два месяца, и вот его вынули, и стало легче дышать.
Виктор дачу не купил.
Приехал сам, на такси, с палочкой, поднялся на четвёртый этаж, отдыхая на каждой площадке. Людмила Сергеевна открыла дверь и увидела чужого пожилого мужчину в хорошей куртке.
— Пустишь?
Пустила. Налила чаю. Он взял чашку двумя руками, и от этого у неё что-то дёрнулось внутри, потому что двадцать два года всё-таки никуда не денешь.
— Я подумал. Я тебе дачу не куплю.
— Хорошо.
— Даже не спросишь почему?
— Почему?
— Потому что так семья не строится. Семья — это когда вместе, а не когда квитанции. Я тебе больше скажу: я даже рад, что ты так вопрос поставила. Я тебя настоящую увидел.
— И какая же я настоящая?
— Расчётливая.
Она посмотрела на него и вдруг поняла, что не злится. Совсем. Как будто внутри выключили прибор, который пятнадцать лет тихо гудел в фоновом режиме.
— Витя. Ты приехал не потому, что любишь. Тебе нужен человек, который будет варить, стирать, разбирать таблетки по дням и возить на процедуры. Это называется сиделка. У нас в городе хорошая — сорок пять тысяч в месяц. За четыре месяца — сто восемьдесят. А дальше сколько? Ты же не на четыре месяца собрался.
— Ты циничная стала.
— Я считать научилась. У меня работа такая.
Слышно было, как капает кран, который она всё собиралась починить.
— Значит, нет?
— Значит, нет.
— А если бы я купил?
— Не знаю, — честно сказала она. — Правда не знаю. Может, и пустила бы. Мне ведь тоже страшно, Витя. Я по ночам думаю: а если я в ванной упаду? Кто меня найдёт? Тамара, через два дня, если на работу не выйду. Так что я не героиня. Я просто хотела, чтобы у меня было хоть что-то своё.
Он ушёл через двадцать минут. Она смотрела в окно, как он медленно идёт к такси, и подумала, что, наверное, видит его в последний раз. И заплакала — не по нему, а по тем двоим, которые в девяносто восьмом везли в электричке три саженца.
Жанна взяла его обратно через полтора месяца. Как раз когда оформили группу и назначили выплаты.
— Мам, — сказал Артём по телефону, помолчал и добавил: — Она сразу спросила, оформит ли он на неё квартиру.
— И?
— Оформляет. Дарственную. Уже к нотариусу ходили. Ей ещё и налог платить, тринадцать процентов, они же не родня.
Людмила Сергеевна села на табуретку.
— Мам, ты чего?
— Ничего, сына. Просто, оказывается, вопрос был не в принципах.
— Ага, — мрачно сказал Артём. — Вопрос был в тебе.
Света приехала в июне. Постояла в дверях, потом обняла мать и разревелась так, как ревела в шестом классе, когда её не взяли на конкурс чтецов.
— Мам, я такая дура.
— Не дура. Ты отца ждала. Я помню, как ты у окна сидела.
— Я тебе сказала «низко». Я тебе такое сказала.
— Свет, я тебя рожала девять часов. У тебя пожизненная амнистия.
Пили чай, Света вытирала глаза кухонным полотенцем, и разговор пошёл нормальный — про Дашкины зубы, про Дениса, который надумал менять работу, про то, что цены на всё.
— Мам, а ты правда хотела дачу? Или это чтобы отказать красиво?
Людмила Сергеевна помолчала.
— Правда хотела. Я каждую весну как больная. Иду мимо рынка, там семена, торф в мешках, луковицы, и у меня внутри всё сжимается. У меня на подоконнике шесть фиалок и лимон, который не плодоносит, а мне бы землю.
— Так а чего ты?
— Дорого.
— Мам. А сколько?
Участок купили в сентябре.
Не в Медведках, конечно, Медведки давно застроили коттеджами. В Сосновке, сорок минут на автобусе, шесть соток, домик такой, что Артём, увидев, сказал:
— Мам, тут крыша в двух местах светится.
— Перекроем.
Двести восемьдесят тысяч. Сто пятьдесят она сняла с вклада, куда пятнадцать лет складывала на чёрный день, остальное добавили дети. Артём перевёл сразу, Света — через две недели, с зарплаты, и написала: «Не начинай».
— Я отдам, — сказала мать.
— Отдашь. Кабачками.
В МФЦ девушка спокойно сказала, что выписка из реестра будет готова к четвергу. Никакой торжественности. Людмила Сергеевна вышла на улицу, постояла с бумажкой в руке. Пятьдесят семь лет, и первый раз в жизни она была собственником чего-то, что выбрала сама.
Соседка через забор, Нина Петровна, познакомилась в первый же день, принесла кабачковой икры и за сорок минут выложила всю историю посёлка.
— А мужчина у вас есть? — спросила деловито.
— Был.
— Умер?
— Уехал.
— Ну, это лучше, — рассудила Нина Петровна.
Смородину сажали в октябре, три куста. Денис копал, Артём держал, Дашка мешала, Света кричала, что не так глубоко.
— Бабуль, а она когда вырастет?
— Года через три ягоды будут.
— А я тогда во втором классе буду.
— Значит, во втором классе и будешь есть.
Телефон зазвонил, когда она уже мыла руки под уличным краном. Артём, из-за куста:
— Мам, отца после Нового года на второй курс реабилитации везут. Мне Жанна написала.
— Пусть поправляется, — сказала Людмила Сергеевна и пошла за лейкой, потому что кусты надо было пролить, а темнело теперь рано.
