По воскресеньям ко мне съезжалась родня, и стол я накрывала как для строгой комиссии, а не для близких людей. Работа приучила к порядку: я страховой агент, целыми днями объясняю людям, что бывает, когда понадеешься на авось.
Вот и дома у меня все по полочкам.
Сестра моя Роза младше меня.
Стройная, вытянутая, с рыжими кудрями до плеч, она вечно хрустит пальцами и вечно всем на свете довольна. Муж ее Станислав, отставной пожарный, широкий, приземистый, с жесткими седыми волосами, приходил в мой дом хозяином.
Я его, честно говоря, и не любила особо, но терпела.
Родня, куда денешься.
Дочь моя Дарья, тихая, округлая, с выгоревшими светлыми волосами, садилась всегда с краю и на дядю Стаса смотрела с той осторожной улыбкой, с какой смотрят на чужую большую собаку. Матушка моя учила меня: у каждого должна быть своя ложка, свой стакан, а чужим ртом в общую миску не лезут, будь ты хоть трижды родня. Не из брезгливости, говорила она, а из уважения к остальным. Я это правило впитала с малолетства.
И вот очередное застолье. Стас, не дожидаясь, пока я ему подам тарелку, сунул в кастрюлю свою ложку, зачерпнул, попробовал, причмокнул и полез второй раз.
– Я сейчас всем все налью, – заметила я.
– Ой, да ладно тебе, – усмехнулся он. – Я только попробовать же, чего тут такого?
И снова его ложка нырнула в кастрюлю, повозила по дну, выловила кусок помясистее. У меня свело челюсти, но я промолчала.
Может, для кого-то это и правда пустяк. Только стол для меня не корыто, стол – это лицо дома, а тут в это лицо походя лезут пальцами…
На очередное застолье снова собралась почти вся родня. Я снова стояла у плиты полдня, снова радовалась гостям, снова верила, что человек, Стас то бишь, все понял.
А Стас сел, потянулся ложкой в общую салатницу, подцепил, отправил в рот, облизал и той же ложкой полез обратно за добавкой.
И главное, сделал это нарочно, глядя на меня, будто проверял.
– Стас, ну мы же договаривались, – начала я.
Тут он развернулся по полной:
– Нет, ну вы поглядите на нее. У нас тут не кухня, а операционная. Скоро в халатах садиться будем и руки по локоть мыть, – он подмигнул мне. – Ирка, ты как маленькая, честное слово. Микробы-то твои родные, домашние, ничего страшного не будет.
И засмеялся, довольный собой. Роза прыснула следом и махнула на меня рукой.
– Ир, ну правда, чего ты. Из-за ложки целый спектакль устраиваешь. Мелочность какая, ей-богу. Ешь себе да радуйся, что все живы-здоровы.
Мелочность. Вот как это у них называлось.
И ведь что обиднее всего. Я не про грязь думала, не про микробов, которыми он меня попрекал во всеуслышание. Я думала про то, как оно устроено между людьми. Ты человеку от всей души, а он тебе через губу отвечает, да еще и жену свою в свидетели берет. Готовишь, стараешься, а тебя за твою же заботу выставят перед родней этаким мелочным человеком.
Я взяла салатницу и унесла ее на тумбу, подальше от Стасовой руки. Потом стала обходить стол и раскладывать салат по тарелкам сама, отдельной большой ложкой.
– У меня так теперь заведено, – пояснила я. – Кто хочет добавки, пусть говорит, я положу.
Стас смотрел на меня исподлобья, но салатницу с тумбы тянуть не пошел. Победа была маленькая, коротенькая, радости в ней было немного. Родня сидела как на иголках, Роза преувеличенно бодро расхваливала салат, лишь бы замять.
Потом, когда мужчины ушли к телевизору, Дарья осталась со мной на кухне. Помолчала, повертела в руках полотенце и вдруг выдала, глядя в раковину:
– Мам, я это… в положении. Пока никому не говори, ладно? Мне бы сейчас с едой поаккуратнее.
Я обняла ее. Ничего не стала отвечать, только покрепче прижала дочь к себе. А про себя решила: последний раз терплю хамство Стаса. А через месяц был мой день рождения. И на праздник Стас пришел с простудой на губе.
Стол я в тот день накрыла царский. Дарья уже округлилась заметно, ходила осторожно, придерживая живот, и я вокруг нее хлопотала, как наседка.
Наготовила всего, поставила в середину, чтоб всем удобно было.
Стас явился шумный, красный с мороза, шмыгал носом, утирался кулаком. На верхней губе у него вздулась и подсохла корочкой простуда. Дарья глянула на него и тихонько подвинула свою тарелку поближе ко мне, будто под крыло.Он плюхнулся на свое место, схватил свою ложку и полез прямо в салатницу. Зачерпнул, поднес ко рту, обхватил губами с той подсохшей болячкой, пожевал, причмокнул. И снова полез.
Меня будто ошпарило изнутри. К горлу подкатила тошнота. Ладони стали влажными, я вытерла их и почувствовала, что не могу больше сидеть.
Роза что-то щебетала про подарок, Стас гоготнул над своей же шуткой и потянулся ложкой к салатнице в третий раз.
Я встала.
Молча, без единого слова. Подошла, обеими руками взяла салатницу и унесла ее с общего стола на тумбу. За спиной никто не проронил ни звука.
Затем я достала из шкафа маленькую кастрюльку, в которой обычно грею молоко, положила туда всего, салат, жаркое, нарезку, и поставила прямо перед Стасом.
– Вот, Стас. Твоя кастрюлька, твоя ложка. Наложила тебе отдельно, все твое, – я говорила негромко, – полагаю, к общему ты больше лезть не будешь?
За столом никто не проронил ни слова, только снег шуршал за окном. Но длилось молчание недолго. Роза вспыхнула, привстала.
– Ира, ты что творишь такое?! – возмутилась она. – Совсем стыд потеряла? Он же родня, он гость!
– Гость, – согласилась я, – как и все остальные. Или он у нас вип-персона?
– Не хами, – пробурчал Стас, глядя в свою кастрюльку.
Потом он поднял глаза на меня.
– Слушай, ты это… Я тебе что, мальчишка, что ли? Ты с чего это удумала меня одергивать да уму-разуму учить?
– С того, что мама тебя, видимо, базовым вещам не научила, – отрезала я.
Но тут же пожалела, потому что получалось как на базаре. Ведь как заведено в мире: если родители своевременно не объясняют человеку, что он не центр вселенной, за них это делает общество.
Стас какое-то время сверлил меня взглядом. Потом грузно поднялся и кивнул жене: пошли, мол. Роза тоже встала, и они пошли собираться. Дарья тихонько выдохнула.
Больше никто не ушел. Праздник продолжался…
С того дня много воды утекло. Дарья родила девочку, крепкую, здоровенькую, и теперь я с удовольствием вожусь с внучкой.
Стас и Роза стали редко заходить, сухо посидят час и засобираются.
Обиду он затаил крепкую, я это знаю.
А Роза меня с того дня мелочной больше не называла.
Как-то встретились мы с ней на рынке, и она, глядя в сторону, тихо призналась, что я была права. Что самой ей давно было неловко, да мужа осадить духу не хватало.
Я снова стою по воскресеньям у плиты с утра, нарезаю, тушу, пробую и жду гостей. Вот только иногда, качая внучку, я думаю, может, я зря тогда? Обошлась с родным человеком, как с приблудным псом, унизила его на глазах у всех…
