Сергей ушёл в тайгу в начале ноября.
До родов оставалось три недели. Вера просила его остаться — не в первый раз просила, но в этот особенно. Ей было страшно. Дом стоял на отшибе, до соседей метров триста по просёлочной дороге, и ноябрь в этих краях — не тот ноябрь, что в городе. Здесь он тёмный, ветреный, с дождём пополам со снегом. Дорогу развозит так, что ни проехать, ни пройти.
— Серёж, ну куда ты? Я же родить могу. Вдруг
начнётся? А ты в тайге, связи нет.
— Не начнётся, — отмахнулся он. — Тебе ж сказали — в конце ноября. А я к тому времени вернусь. Пушнина сейчас хорошая, самый сезон. Ты пойми, Вер: мы на эти деньги всю зиму живём.
— Да какая пушнина, Серёж! — почти крикнула она. — Я одна тут!
— Ты не одна. Тётя Нина рядом. Если что — она поможет.
Он уже стоял на пороге — в ватных штанах, в старой куртке, с рюкзаком за плечами и ружьём в чехле. Высокий, плечистый, с обветренным лицом и спокойными серыми глазами. Красивый мужик, что говорить. Но красота его была какая-то дикая, неприрученная. Как у зверя, который живёт сам по себе и в дом заходит только погреться.
— Серёж…
Он поцеловал её в лоб — быстро, почти формально — и вышел.
Хлопнула дверь. Скрипнула калитка. Потом тишина.
Вера села на табуретку и заплакала.
Они прожили вместе пять лет.
Познакомились в городе, на ярмарке охотничьих трофеев. Сергей приехал тогда продавать шкуры — соболь, куница, лиса. Вера работала в местном музее, оформляла выставку. Увидела его — высокого, немногословного, с тяжёлыми руками и лёгкой улыбкой — и пропала.
Влюбилась сразу, без оглядки. Подруги крутили пальцем у виска: «Вера, он же охотник. Он в тайге живёт, а не с тобой. Ты понимаешь, на что идёшь?»
Она понимала. Вернее, думала, что понимает. Ей казалось — ну что такого? Ходит мужик на охоту, многие ходят. Будет пропадать неделю-другую, а потом возвращаться с добычей. Зато какой он — настоящий, не то что городские, которые только языком чесать умеют.
Но реальность оказалась жёстче.
Сергей пропадал не на неделю. Он уходил на три, на четыре, а то и на месяц. Осенью — на пушнину, зимой — на лося, весной — на глухаря. Летом рыбачил на дальних озёрах. Он не мог усидеть дома больше трёх дней подряд. На четвёртый день он начинал ходить из угла в угол, смотреть в окно, молчать. И Вера знала: всё, скоро опять соберётся.
— Меня тайга зовёт, — говорил он. — Я без неё не могу. Ты пойми.
Она пыталась понять. Пыталась принять. Первое время даже нравилось — романтика, мол. Жена охотника. Потом надоело. Потом стало горько. А потом — привыкла.
Деревня, куда они переехали после свадьбы, была глухая, затерянная среди лесов. Десятка два дворов, магазин-развалюха, старая школа, которую закрыли ещё в девяностые. До райцентра — шестьдесят километров по лесовозной дороге. Летом ещё можно проехать, зимой — только на снегоходе.
Вера работала удалённо — вела бухгалтерию для двух небольших фирм. Интернет был плохой, но для таблиц хватало. Она сидела дома, смотрела в монитор, ждала мужа. Ждала день, два, неделю, две. Собака выла по ночам. Ветер гулял в трубе. И тишина — такая глубокая, что, казалось, слышно, как растёт трава.
Когда она забеременела, Сергей обрадовался. Искренне. Схватил её на руки, закружил по комнате.
— Сын будет! — сказал он уверенно. — Охотник!
— Или дочка, — улыбнулась Вера.
— Сын, — повторил он. — Я чувствую.
Она и сама почему-то верила, что сын. Но радость Сергея длилась недолго. Через пару недель он снова засобирался в тайгу.
— Серёж, я беременная. Мне тяжело. Мне страшно.
— А чего бояться? Ты ж не одна. Тётя Нина есть. Да и я скоро вернусь.
Он всегда говорил «скоро вернусь». И всегда возвращался позже, чем обещал.
В конце ноября его всё ещё не было.
Срок Вере поставили на двадцать четвёртое число. Двадцатого Сергей не вернулся. Двадцать первого — тоже. Двадцать второго пошёл снег — густой, мокрый, залепил все окна. Телефон у Сергея не ловил в тайге, да он его и не брал обычно — берёг зарядку для фонаря.
Двадцать третьего ноября Вера проснулась среди ночи от боли.
Сначала она не поняла, что происходит. Боль была глубокая, тянущая — шла от поясницы и расходилась по всему животу. Вера полежала немного, прислушиваясь к себе. Потом боль отпустила.
«Ложная тревога, — подумала она. — Бывает».
Но через пятнадцать минут боль вернулась. И ещё через пятнадцать. И ещё.
Вера села на кровати. За окном выла метель — не та тихая позёмка, что стелется по земле, а настоящая, злая, северная. Ветер бил в стёкла, в трубе гудело так, будто там застрял зверь.
— Господи, — прошептала Вера. — Только не сейчас. Только не сегодня.
Но ребёнок не слушал.
Схватки учащались. Вера попыталась позвонить Сергею — гудки шли, но трубку никто не брал. Она знала, что не возьмут, но всё равно звонила — раз, другой, третий. Потом набрала скорую.
— Алло! У меня роды! Схватки!
— Где вы находитесь?
Вера назвала деревню. На том конце помолчали.
— Машина к вам не проедет. Дороги замело. Попробуем снегоход выслать… Но это не быстро. Вы там не одна?
— Одна. Муж в тайге.
Опять молчание.
— Ждите. Мы постараемся. Держитесь.
Вера положила телефон и закричала — не от боли, от страха. Потом взяла себя в руки. Встала, держась за стену. Дошла до печи, подбросила дров. Налила в кастрюлю воды, поставила греться. Схватки накатывали одна за другой, и каждая была сильнее предыдущей.
Она вспомнила про тётю Нину.
Нина Петровна жила через три дома. Ей было шестьдесят два, она работала фельдшером в деревенском медпункте — том самом, который должны были закрыть уже десять лет, но всё не закрывали, потому что кому-то надо было ставить уколы и мерить давление. Детей у неё не было, муж умер давно. Жила одна, с кошками, и слыла женщиной строгой, но надёжной.
Вера позвонила ей в четвёртом часу ночи.
— Нина Петровна… У меня роды…
— Поняла. Иду.
И через десять минут она уже была на пороге — в накинутом наспех тулупе, в валенках на босу ногу, с сумкой, в которой бренчали какие-то склянки.
— Давно схватки?
— Часа два.
— Интервал?
— Минут десять… Может, меньше.
Нина Петровна скинула тулуп, вымыла руки в тазу, подошла к Вере. Осмотрела её быстро, но внимательно — по-фельдшерски, без лишней суеты.
— Раскрытие хорошее. Рожать будем здесь. Скорая не доедет — дорогу замело, да и метель усиливается. Ты, Вер, не бойся. У меня таких родов — два десятка. Принимала и в тайге, и в лодке, и в дороге. Дома родить — это ещё по-божески.
— Я боюсь, — сказала Вера.
— Боишься — это нормально. Кто не боится, тот дурак. Ты главное слушай меня. Я тебе скажу, когда тужиться. Договорились?
— Договорились.
Дальнейшее Вера помнила урывками.
Помнила, как метель била в окна и выло в трубе. Помнила лицо Нины Петровны — спокойное, сосредоточенное, с капельками пота на лбу. Помнила боль — такую, что, казалось, тело сейчас разорвётся пополам. Помнила, как кричала — не своим голосом, а каким-то звериным, утробным, идущим из самой глубины.
— Давай, Вер! Давай, родная! Ещё раз! Тужься! — командовала Нина Петровна.
И она тужилась. Из последних сил. А потом — вдруг — боль ушла.
И раздался крик.
Тонкий, пронзительный, требовательный.
— Сын, — сказала Нина Петровна. — Хороший, крепкий. Голосистый.
Она быстро и умело обработала младенца, завернула в чистую пелёнку, положила Вере на грудь.
Вера смотрела на сына и плакала. Он был маленький, красный, сморщенный — и самый прекрасный на свете. Она прижала его к себе и впервые за много месяцев почувствовала, что больше не одна.
— Вот и всё, — сказала Нина Петровна, вытирая руки. — Вот и родила. А ты боялась.
— Спасибо, — прошептала Вера. — Спасибо вам. Если бы не вы…
— Прекрати, — отмахнулась та. — На то и соседи. Ты лежи, я тут приберу пока.
Метель за окном стихала. Начинался серый, скупой рассвет. А Вера лежала, прижимая к себе сына, и чувствовала, как в груди разливается что-то огромное, горячее, невыразимое. То, ради чего стоило пройти через всё.
Сергей вернулся через четыре дня.
Вошёл в дом — усталый, обросший, пропахший дымом и зверем. На плече — связка соболиных шкурок. Добыча была хорошая, он шёл домой довольный, предвкушая, как выложит шкурки на стол, как Вера ахнет.
И замер на пороге.
Вера сидела у печи с младенцем на руках. Она подняла на него глаза — спокойные, без упрёка. И от этого спокойствия Сергею стало страшнее, чем от любого крика.
— Это… кто? — спросил он глупо, хотя уже всё понял.
— Сын, — сказала Вера. — Твой сын. Ты же сына хотел.
Он стоял и молчал. Шкурки выпали из рук, рассыпались по полу. Сергей смотрел на младенца — на крошечные пальчики, на приоткрытый ротик, на сморщенный лобик — и не мог пошевелиться.
— Когда? — выдавил он наконец.
— Двадцать четвёртого. В ночь.
— Я… я не успел.
— Да, — сказала Вера. — Ты не успел.
Она говорила тихо, без злобы. И это было самое страшное — она не кричала, не упрекала, не плакала. Она просто констатировала факт. Ты не успел. И точка.
Сергей опустился на табуретку. Закрыл лицо руками. Плечи у него затряслись — этот большой, сильный, суровый мужик, который не боялся ни зверя, ни тайги, ни одиночества, сейчас плакал, как мальчишка.
— Вер… прости меня. Прости. Я… я думал, что ещё рано. Я думал, успею.
— Ты всегда думаешь, что успеешь, — сказала она. — Ты всегда думаешь, что тайга подождёт, что я подожду, что всё подождёт. А жизнь, Серёж, она не ждёт.
Он поднял голову. Лицо было мокрое, жалкое, растерянное.
— Можно… можно я посмотрю на него?
Вера помолчала. Потом кивнула.
Сергей подошёл. Осторожно, боязливо, будто к зверю, который может укусить. Встал рядом, заглянул в лицо младенца. И вдруг тот открыл глаза — тёмные, неопределённого ещё цвета — и посмотрел прямо на отца. Не мигая. Серьёзно. Словно оценивал.
— Как назвала? — спросил Сергей шёпотом.
— Ещё никак. Тебя ждала.
— Меня?
— Ты отец. Ты должен имя дать.
Это добило его окончательно. Сергей снова закрыл лицо руками и заплакал — уже в голос, не стесняясь, не сдерживаясь.
— Иван, — сказал он сквозь слёзы. — Как моего деда. Давай назовём Иваном.
— Хорошо, — сказала Вера. — Пусть будет Иван.
Вечером они сидели за столом.
Метель снова поднялась — на этот раз тихая, снежная, без ветра. Крупные хлопья падали за окном, укрывая землю, заметая следы. В печи потрескивали дрова. Ваня спал в люльке, которую Нина Петровна принесла на второй день, — старую, деревянную, ещё от её собственных детей, которых так и не случилось.
Сергей молчал. Вера тоже. Они пили чай и смотрели друг на друга — не как раньше, а как-то по-новому. Будто впервые видели.
— Я больше не пойду, — сказал вдруг Сергей.
Вера подняла брови:
— Куда?
— В тайгу. Надолго. Хватит.
Она покачала головой:
— Пойдёшь. Ты без тайги не можешь. И я не прошу тебя бросать. Я прошу только об одном: когда я скажу «не ходи», ты не ходи. Договорились?
— Договорились, — сказал он. — Клянусь.
Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула:
— Хорошо. Тогда будем жить дальше.
Нина Петровна зашла на следующий день — проверить, как дела.
Увидела Сергея, хмуро кивнула. Ничего не сказала — ни упрёка, ни приветствия. Прошла к люльке, посмотрела на Ваню, поправила одеяльце. Потом повернулась к Сергею и сказала:
— Я за Веру кому хочешь голову оторву. Понял?
— Понял, — тихо ответил Сергей.
— Вот и хорошо.
Она ушла так же внезапно, как появилась. А Сергей ещё долго сидел у люльки и смотрел на сына. И в глазах у него было что-то новое — то ли страх, то ли решимость, то ли любовь. А скорее — всё вместе.
Ваня спал. Ему снилось что-то хорошее. Может быть, тайга, в которой он ещё не бывал, но которую уже носил в крови.
А за окном падал снег — мягкий, неторопливый, укрывая землю до самой весны.
