Клавдия Семеновна сорок с лишним лет проходила почтальоном по Ниловской горе. Люди говорили ей вслед: «О, наша Петровна идет». И это «наша» грело ей душу.
А потом… потом наступила цифровая эра. Почту стали разносить молодые ребята на электросамокатах. А Клавдию Семеновну с почетом проводили на пенсию. На прощание ей вручили грамоту. Грамоту эту она поместила в рамочку и повесила в коридоре.
Муж у нее был человек тихий и непьющий. Она его потеряла шесть лет назад, и с тех пор в двухкомнатной на пятом этаже стало просторно и пусто.
Сын Максим жил в Воронеже, звонил изредка. Клавдия Семеновна к этим звонкам готовилась с утра. Она придумывала, что рассказать, и нередко, репетируя разговор с сыном, говорила вслух и за себя, и за него. Но это было пустое, потому что разговор с Максимом всегда укладывался в три-четыре минуты.
Дни у нее теперь были совершенно одинаковые. Утром она пила чай, потом принималась за уборку. При необходимости шла в магазин, если не было очереди, перекидывалась
парой дежурных фраз с кассиршей Любочкой.
Однажды она поймала себя на том, что за целые сутки не произнесла вслух ни слова. Целый день проходила по квартире из угла в угол, а вечером легла и поняла: рта не раскрыла ни разу.
– Вот те на… – растерянно и немного испуганно пробормотала она.
С этих пор она стала разговаривать вслух то с чайником, то с фотографией мужа. Ну а с бродячими животными, которых она подкармливала, беседовать сам бог велел.
Ей иногда хотелось взять к себе то кота, то собаку, но она боялась, что не потянет. Вдруг что с ней, а куда животину девать? Соседи не возьмут, сыну тоже это не надо, единственный приют в городе забит до отказа.
Поэтому она просто кормила их и вела с ними беседы.
***
Объявление она увидела в местной газетке, которую ей засунули в почтовый ящик. «Одиноко? Тяжело на душе? Позвоните, вас выслушают. Линия поддержки, звонок бесплатный, круглосуточно».
Клавдия Семеновна позвонила по указанному номеру вечером. Там сняли трубку сразу же:
– Линия поддержки, здравствуйте, – дружелюбно заговорила трубка. – Меня зовут Ирина. Слушаю вас.
И тут Клавдия Семеновна растерялась. У нее не было никакой беды, никакого горя. Ей просто не с кем было поговорить.
– Вы знаете, – начала она и запнулась. – Вы только не смейтесь, пожалуйста. У меня ничего, слава богу, не стряслось. Я просто… поговорить. Глупо, да?
– Вовсе нет, – отозвалась Ирина. – Совсем даже не глупо, а совершенно нормально. Подскажите, пожалуйста, вы одна живете?
– Да. Шесть лет как уже одна. Сын далеко.
– Расскажите о себе, – попросила Ирина. – Кем работали, что любите?
И Клавдия Семеновна рассказала.
Говорила о работе, о том, как она разносила пенсии, а бабушки совали ей в карман то яблоко, то карамельку. Говорила о муже, который встречал ее у подъезда с зонтом, если шел дождь. Говорила и удивлялась – сколько же, оказывается, в ней накопилось этого невысказанного…
Проговорили они почти час. Под конец Клавдия Семеновна смеялась в трубку, вытирала мокрые щеки тыльной стороной ладони, и обещала себе, что это в первый и последний раз. Стыдно же, взрослая женщина, как-никак.
Через два дня она позвонила снова. Потом еще раз. И еще…
Вскоре ее уже узнавали.
Не всегда она попадала на Ирину, там работали разные люди, но она привыкла ко всем. И вот как-то раз, в конце марта, Ирина, дослушав рассказ о том, как Клавдия Семеновна перебирала старые открытки, вдруг заговорила по-другому.
– Клавдия Семеновна, я вам одну вещь предложу, а вы подумайте. Не отвечайте сразу. Хорошо?
– Ну?
– Мы работаем не только с теми, кому одиноко и хочется выговориться, – начала Ирина. – Есть и люди, которые лежат. Совсем лежат, годами, из дома не выходят. К кому-то соцработник приходит два раза в неделю, а больше у них рядом никого и нет. Им бы хоть чей-то голос услышать… И вот таким мы иногда сами звоним. По-дружески. Просто поговорить, как вот вы со мной.
Клавдия Семеновна молчала.
– У вас это хорошо получается, – продолжала Ирина. – Вы человека слышите. Далеко не всякий это умеет. Попробуете?
– Ну… я не…
– Вам дадут одного для начала. Позвоните, познакомитесь. Если не пойдет – никто вас заставлять не станет.
– Так я же ничего… – разволновалась вдруг Клавдия Семеновна. – Я ж не психолог. Что я говорить-то буду?
– А ничего не надо говорить особенного. Вы сорок лет по подъездам ходили. Вы с людьми всю жизнь работаете. Просто ориентируйтесь по ходу беседы, да и все.
Клавдия Семеновна положила трубку и долго сидела на темной кухне, не зажигая света. Сначала она думала отказаться. Но потом рассудила так:
– Волонтер – это почти что почтальон. Я ведь и с пенсионерками то о том, то о сем говорила, тон беседы они задавали. Ладно уж, попробую.
Утром она перезвонила и согласилась.
Сперва ей дали Антонину Сергеевну. Ей было восемьдесят четыре года, она жила в поселке Дубовое, что под Белгородом. Лежала с переломом шейки бедра и практически не вставала. Она оказалась бойкой и языкастой.
Она сама повела разговор, засыпала Клавдию Семеновну вопросами, а на прощание велела звонить в среду, потому что по средам выходили новые серии сериала, который смотрели обе. Клавдия Семеновна повесила трубку счастливая и растерянная.
Ей дали второго. Потом третьего. К маю у нее их было пятеро.
Какие же они были все разные, ее лежачие! Антонина Сергеевна с ее сериалами. Дед Николай Фомич, глухой на левое ухо, зато рассказчик – заслушаешься. Тихая Раиса Павловна, которая больше молчала и только дышала в трубку, а под конец разговора всегда говорила:
– Спасибо, дочка, что не бросаешь.
Клавдия Семеновна завела тетрадку. Расчертила записала, кому когда звонить, у кого что болит, все такое прочее. Потом появилась еще одна тетрадка, потом еще одна.
А в июне ей передали Валерия Степановича.
***
С ним сразу все пошло не так. Ирина предупредила: он замкнутый, от других волонтеров отказался, а соцработник говорит, что он все больше лежит лицом к стене и молчит. Восемьдесят один год, живет один, ноги отказали после того, как прихватило сердце.
Родных нет, вернее, есть где-то племянница, но она давно пропала с радаров.
– Может, и у вас не выйдет, – честно призналась Ирина. – Но вдруг. Ну… знаете… Бывают же чудеса.
Клавдия Семеновна позвонила. Он взял трубку, послушал, как она представляется, и молча нажал отбой. Во второй раз произошло то же самое. На третий раз он и вовсе не взял трубку.
Другая бы отступилась. Но не такой была Клавдия Семеновна!
Она стала звонить ему просто так. Наберет, дождется, пока он снимет трубку и засопит в нее, и начнет сама – о погоде, о том, что на Народном бульваре зацвели каштаны, о соседском коте…
Говорит пять минут и прощается, мол, ну ладненько, Валерий Степанович, не буду вас утомлять, до завтра.
Он не отвечал. Но трубку с четвертого раза начал брать.
Так прошел месяц. Клавдия Семеновна уже не ждала от него слов и приноровилась к этому молчанию. Рассказывала ему все подряд, вываливала весь свой день, как когда-то мужу, а потом и бездомышам.
А в конце июля, когда стояла невиданная жара, когда она уже собралась было попрощаться своим обычным «не буду утомлять», в трубке вдруг раздалось хриплое, ржавое карканье:
– Не клади… пока.
У Клавдии Семеновны перехватило дыхание.
– Валерий Степанович? – тихо переспросила она.
– Я тут, – выговорил он. – Слушаю тебя. Все слушаю. Месяц слушаю уже.
Она молчала и просто ждала.
– Ты вот про кота, – продолжал он, – про каштаны. А я лежу и думаю: вот же… живет же где-то женщина, которой есть дело до этого соседского кота. И до меня, старого пня, ей тоже зачем-то есть дело.
– Есть, Валерий Степанович. Как не быть.
Он надолго замолчал. Клавдия Семеновна слышала, как он трудно, с присвистом, дышит.
– Я тебе одно скажу, только ты не пугайся и никуда не звони, – наконец произнес он. – Я ведь уж все решил. Весной еще. Лежу колодой, никому не нужен, ноги не ходят, ночью хоть криком кричи – никто не придет. Зачем небо коптить? Все продумал и день себе назначил.
Клавдии Семеновне поплохело.
– И вот назначил, – говорил меж тем Валерий Степанович, – а тут ты со своим котом. Ну, думаю, ладно уж, дослушаю про кота, а после… Ну, ты поняла. А назавтра ты про каштаны. А потом еще про что-то, не помню уж, про что именно. Так и откладывал.
С весны откладываю.
Из-за тебя и живу еще.
Он закашлялся.
– Спасибо, – произнес он совсем глухо. – Что не бросила молчуна.
Клавдия Семеновна утерла слезу. Потом собралась с духом и твердо произнесла:
– Вот что, Валерий Степанович. Никаких дней вы себе больше не назначайте. У нас с вами теперь дела. Мне про сороковые наш Николай Фомич рассказывал, а я думаю, вы небось хорошо помните пятидесятые, как оно тут было. Да? Мне интересно. Завтра позвоню, и вы мне все-все расскажете. Договорились?
В трубке долго молчали.
– Договорились, – выговорил он. – Звони.
Она положила трубку и еще час не могла унять дрожь в руках. А потом позвонила на линию, попала на Ирину и рассказала все, слово в слово. И Ирина на том конце тоже, кажется, плакала, только виду не подавала. Потом она сказала:
– Вы… Вы молодец.
– Я? Да ну, бросьте, Ириночка… – засмущалась Клавдия Семеновна.
– Да-да, вы. Вам удалось то, чего не смогли сделать профессионалы.
– Да будет вам… Вот, скажете тоже.
– Так и есть, – заверила Ирина, – правда-правда.
Валерий Степанович прожил после того разговора еще полтора года. Клавдия Семеновна звонила ему каждый день, без пропусков, и он ждал этих звонков. Оказалось, память у него цепкая на подробности.
Он помнил, почем был хлеб, как строили завод, как в шестидесятом провели наконец воду, а весь двор ходил смотреть на кран, будто на чудо.
Клавдия Семеновна слушала и записывала за ним в свою тетрадку, а он ворчал:
– Пиши, пиши. Летописец, тоже мне, выискался…
О его уходе Клавдия Семеновна узнала от соцработника. В тот день она не смогла обзвонить никого из своих. Сидела и смотрела на его строчку в тетради, обведенную теперь черной рамкой.
Но назавтра встала, умылась холодной водой и снова открыла тетрадку. Потому что ее ждали другие.
***
Теперь у Клавдии Семеновны их одиннадцать.
Утро у нее начинается с обзвона. Антонине – в девять, пока не начались ее передачи. Николаю Фомичу – ближе к обеду. Раисе – под вечер, эта любит разговаривать, когда за окном темнеет.
Появились и новенькие, робкие, которые поначалу, как когда-то она сама, оправдываются в трубку:
– Вы только не смейтесь, у меня ведь ничего не стряслось.
Клавдия Семеновна им отвечает Ириниными словами:
– Не глупо, совсем не глупо, говорите, я вас слушаю.
Иногда ей звонит Ирина с линии, проведать. Спрашивает, не тяжело ли, не выгорела ли. Клавдия Семеновна только смеется.
Максим приезжал летом, полистал ее исписанные тетради, покачал головой:
– Мам, ты себя-то не забывай, отдыхай.
Она кивнула и налила ему щей погуще. А про себя подумала, что как раз теперь-то она себя и нашла.
