– А вы слышали, кто к нам едет? Марк Львович Соболев!
Рита плюхнула на стол кипу папок и обвела кабинет многозначительным взглядом.
Отдел замер. Даже принтер, до того натужно выплевывавший ведомости, притих, словно подавился бумагой.
– Соболев? – Лена оторвалась от монитора и поправила очки. – Это тот, что при прошлом аудите устроил разнос в Краснодаре? Я читала служебку. Он там чуть ли не шторы с карнизами срывал.
– Не срывал, а рекомендовал заменить в соответствии с корпоративным стилем, – хмыкнул Рома, не переставая нарезать круги стилусом по планшету. – Но да, говорят, мужик серьезный. Из Питера. Три месяца у нас, представляете? Целых три месяца ада.
– Почему сразу ада? – подала голос Ася, которая до этого молча перебирала скрепки и думала о том, что в столовой сегодня снова подавали пересоленный суп. – Может, он профессионал. Просто требовательный.
Рита фыркнула и пододвинула к себе чашку с эмблемой какого-то давно забытого тимбилдинга.
– Ась, ты наивная. «Требовательный» – это когда просят переделать отчет и не орут матом. А тут, по слухам, человек настроения. У него за секунду улыбка сменяется таким взглядом, что хочется выйти в окно. Все ходят по струнке. Начальник транспортного уже три дня пьет валерьянку и учит устав.
Ася пожала плечами, возвращаясь к своим скрепкам, и подумала, что у страха, как обычно, глаза велики. Ей, если честно, было все равно. На ее должности младшего специалиста по кадрам начальство такого полета было где-то там, в стратосфере, куда не долетают даже самые громкие служебные записки. Ее дело трудовые книжки, приказы о премировании и карточки уволенных. Сиди себе в углу, перебирай бумажки и не отсвечивай. Что ей какой-то столичный лев? Он приедет, порычит на больших начальников, а уедет, даже не узнав, как ее зовут.
В реальность ее иллюзии впечатались в первый же день приезда Соболева. Ася опоздала на пять минут, застряв в лифте с ведром и уборщицей тетей Зоей, и, запыхавшись, влетела в холл, где вся вертикаль власти их немаленькой конторы выстроилась в две шеренги. Она попыталась мышью просочиться за спинами, но споткнулась о ковровую дорожку, и ее сумка, описав эффектную дугу, выплюнула на пол пудреницу, яблоко и пачку бумажных платков.
– А вот и опоздавшие кадры, – раздался над головой низкий, с легкой хрипотцой голос, в котором змеей свернулась ирония.
Ася подняла глаза. Он стоял прямо над ней. Не просто высокий, а какой-то неправильно высокий, как будто остальных людей собирали из стандартного конструктора, а для него заказали детали на размер-другой больше. Черное пальто перекинуто через руку, костюм сидел так, словно был второй кожей, выношенной и притертой до миллиметра. Резкие, рубленые черты лица, будто высеченные второпях талантливым, но нетерпеливым скульптором. И глаза. Светлые, холодные, как лед на мартовском асфальте, они смотрели на нее. Он был до неприличия красив. Не смазливой, плакатной красотой, а той, мужской, от которой пересыхает во рту и забываются все слова.
– Я… лифт… застрял, – пролепетала Ася, чувствуя, как щеки заливает помидорным румянцем.
– Конечно, лифт, – уголок его рта дернулся в усмешке, и он наклонился, поднял ее яблоко и вложил ей в ладонь. – Будем знакомы. Марк Львович. И пожалуйста, не надо меня бояться. Я ем на завтрак только тех, кто срывает дедлайны.
Шеренга начальства подобострастно захихикала. Ася сгребла платки в сумку и, не чуя под собой ног, метнулась в свою спасительную кадровую каморку. Сердце бухало где-то в районе ключиц. «Не надо меня бояться». Как же, держи карман шире!
Первые два месяца Ася наблюдала за ним из своей норы, как зоолог наблюдает за редким и опасным хищником. Слухи не врали: настроение у Марка Львовича менялось, как сводка погоды в приложении – только что светило солнце и он раздавал комплименты секретарше, а через минуту уже метал громы и молнии, разнося в пух и прах месячный отчет. Его боялись все. Его прихода ждали с ужасом, а ухода с плохо скрываемым облегчением, как будто выключали мощный, давящий на виски излучатель. «Ну что, уехал наш Всадник Апокалипсиса? – шутил Рома. – Можно выдохнуть и достать печеньки».
Но была и другая сторона. Ася ловила на себе его взгляды. Сначала она списывала это на случайность. Мало ли, куда смотрит большой начальник, думая о судьбах филиала. Но потом он начал делать ей маленькие, ни к чему не обязывающие комплименты. Проходя мимо ее стола, мог бросить, не замедляя шага: «Вам идет этот цвет, Ася. Не каждый день видишь такую свежесть», – и проходил дальше, оставляя ее в полном смятении.
Однажды он просто положил перед ней на клавиатуру маленькую веточку винограда, и, не сказав ни слова, ушел в переговорную. В другой раз на ее столе материализовалась коробка дорогих конфет с запиской на стикере: «За хорошую работу. М.Л.». Почерк был летящий, острый, как кардиограмма.
Началось это то ли в шутку, то ли всерьез. В офисе работала система заказа корпоративных обедов, скудных и безликих. Марк Львович, распробовав местный общепит, демонстративно морщился и заказывал доставку из ресторанов. В первый раз, когда курьер принес пакеты с логотипом самого дорогого в городе итальянского заведения, все решили, что это для совещания директоров. Но пакет странным образом приземлился именно на ее стол.
– Марк Львович, это какая-то ошибка, – пробормотала Ася, заглянув в его кабинет. Он стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на город.
– Здесь нет ошибок, – ответил он, не оборачиваясь. – Вы мало едите. Так нельзя. Попробуйте ризотто с белыми грибами, оно здесь почти как в Милане. Почти.
Дверь закрылась. Это не было приглашением к беседе, это было распоряжение. И она ела это ризотто, чувствуя на себе недоумевающие взгляды коллег, в которых удивление мешалось с завистью.
Кульминация этой странной осады наступила за три недели до его первого отъезда. Он поймал ее в коридоре возле кулера, когда она, нагнувшись, пыталась заставить одноразовый стаканчик слушаться.
– Ася, – звук его голоса заставил ее выпрямиться, чуть не расплескав воду. – Мне надоело есть в одиночестве. Давайте сходим куда-нибудь сегодня вечером. Не как начальник и подчиненная. Просто как два человека, которые могут поддержать интересную беседу.
– А мы можем? – глупо спросила она.
– Можем, – он смотрел на нее сверху вниз, и в ледяных глазах плясали черти. – Если вы, конечно, не боитесь, что я вас съем.
Она не отказалась. Любопытство, смешанное с острым, щекочущим нервы страхом, пересилило доводы рассудка. Так начались их четыре встречи в ресторанах. Четыре свидания, которые были похожи на шахматные партии. Он водил ее в места, о существовании которых она только читала в лощеных журналах. Сам наливал вино, рассказывал истории о своих командировках по миру. О том, как заблудился в мединах Марракеша, как ловил рыбу на Амазонке, как пил виски с ирландскими поэтами в каком-то богом забытом пабе. Он был начитан, остер на язык и фантастически, пугающе умен. С ним было безумно интересно, но Ася постоянно чувствовала себя сапером на минном поле. Каждую секунду земля могла уйти из-под ног.
Он всегда сам вызывал ей такси и провожал до машины. Однажды, когда лил проливной дождь и она замешкалась на ступеньках ресторана, он просто подхватил ее на руки, перенес через огромную лужу и усадил на заднее сиденье, пристегнув ремнем, как ребенка.
– Богом хранима, – сказал он тогда, захлопывая дверцу, и эти два слова стучали у нее в висках всю дорогу домой.
Переписка была странной, рваной, как пульс. Он писал каждый день, но никогда не говорил ничего конкретного. «Как там твои кошки? Скинь фото». «Посмотри это видео, занятная лекция о берлинской школе электронной музыки». «Чем занимаешься?». Однажды поздно ночью он попросил прислать ее фото. Просто фото. Она, повинуясь какому-то безрассудному импульсу, отправила селфи в нижнем белье. Он долго молчал, а потом прислал короткое: «Красивая. Ты готова на 18+?».
Вопрос был настолько прямым, настолько выбивающимся из их интеллектуального флирта, что она растерялась.
– Это как? – написала она, чувствуя себя наивной дурочкой.
Экран погас, а через минуту загорелся снова.
– Доброй ночи.
– Уснешь тут, – вырвалось у нее.
Он заменил тему, как перещелкивают канал, и уже на следующий день, как ни в чем не бывало, пригласил ее на каток. «Ты же не умеешь? Я научу. Это просто. Доверься мне». И она согласилась, договорившись на воскресенье.
Но был один момент, который занозой засел у нее в мозгу. Во время одного из ресторанных разговоров, когда речь зашла о машинах, он, усмехнувшись, бросил: «А вот твоя коллега, эта бойкая из отдела закупок… как ее… Мила, кажется. Я на ее машине на днях прокатился. Отчаянная женщина, гоняет, как пилот «Формулы-1″».
Ася тогда чуть не поперхнулась вином. Мила? Эта неухоженная, вечно лохматая хабалка в растянутых кофтах, которая разговаривает таким голосом, будто торгует рыбой на рынке? Зачем Марку Львовичу, этому аристократу, кататься на ее раздолбанной «Киа»? Картинка не складывалась, вызывала внутренний протест и какое-то гадливое чувство. А вскоре из обрывков офисных сплетен она поняла, что к нему приезжала еще и завхоз из другого филиала, и там, кажется, тоже «мутили». Что это было? Коллекционирование? Спорт? Неутолимый голод, который нельзя заесть ризотто?
Развязка наступила в пятницу, за день до запланированного катка. Был корпоратив по случаю перевыполнения плана. Все пили шампанское, даже те, кто клялся завязать. Марк Львович был в ударе, много шутил, произнес тост, от которого даже скептик Рома прослезился, и был так обаятелен, что бухгалтерша заулыбалась. Ася, выпив пару бокалов, засобиралась домой, чтобы не дай Бог не сделать какую-нибудь глупость. Она выскользнула из банкетного зала, вдохнула морозный воздух и уже садилась в такси, когда зазвонил телефон.
– Ты куда сбежала? – в его голосе звучало неприкрытое раздражение и что-то еще, похожее на азарт. – Я не отпускал. Давай посидим еще. Вдвоем. В другом месте. Тут рядом есть отличный тихий ресторан.
– Марк Львович, я уже уехала, правда, устала…
– Я же просил, без «Львовича». Разворачивайся. Я жду.
И она, проклиная свою бесхарактерность, развернулась. В ресторане они пили коньяк и говорили о какой-то ерунде. Он был напряжен, как натянутая струна, и в воздухе висело электричество. Внезапно он поставил бокал на стол и посмотрел на нее в упор.
– Знаешь, Ася, если мы сейчас с тобой куда-нибудь уединимся, се.кс будет. Сто процентов.
Фраза была сказана без тени улыбки, как констатация медицинского факта. Асю захлестнула волна гнева и странного возбуждения. Он снова играл с ней, уверенный в своей победе.
– Сек.са не будет, – отчеканила она, сама удивляясь твердости своего голоса. – Точно. Я не из тех, кого коллекционируют.
Он усмехнулся, и в этой усмешке ей почудилось уважение. Асе вдруг захотелось шума, грохота, чтобы заглушить этот опасный треск между ними.
– Я хочу в клуб! Танцевать! – заявила она.
– В клуб? – он оглядел свой костюм. – Надо переодеться. Тут моя гостиница в двух шагах. Подождешь?
– Пойду с вами, – она нарочно сказала «с вами», чтобы восстановить рухнувшую субординацию. – Подожду в лобби.
Так она оказалась в его номере. Это был люкс, огромный, скупо-роскошный, пропахший его парфюмом. Он скинул пиджак и, не включая верхний свет, подошел к ней. Все произошло мгновенно. Он сгреб ее в охапку, поднял на руки так легко, будто она ничего не весила, и впился в губы жадным, голодным поцелуем. У нее закружилась голова, мир поплыл, но где-то внутри сработал аварийный стоп-кран.
– Нет, – прошептала она, упираясь ладонями в его грудь и чувствуя, как сильно и часто бьется его сердце. – Я же сказала. Только по любви. Это мое правило.
Он замер. Отстранился. Отошел к окну, глядя на огни ночного города. Пауза затянулась на несколько минут.
– Ну и дура, – сказал он тихо, но без злобы. – Правильная какая.
А потом он, словно переключив тумблер, снова стал тем самым интересным собеседником из ресторана. Три часа они просидели на диване в его номере. Ася, успокоившись, рассказывала ему о своих мечтах. О том, как с детства хотела поехать в Москву на Новый год, увидеть Красную площадь в огнях, ледяные скульптуры, почувствовать эту сказку.
– Это твоя мечта? – переспросил он, и взгляд его стал цепким. – Давай я возьму тебе билеты. Исполню мечту. Просто так. У меня как раз мили горят, девать некуда.
– Прямо вот так, просто? – Ася смотрела на него во все глаза. – Берите.
– Завтра же и закажу, – пообещал он. Потом начал показывать фотографии на телефоне: свою собаку, смешного корги, какие-то пейзажи. Предложил выпить чаю. Ася взглянула на часы – стрелки показывали начало третьего.
– Мне пора домой. Завтра сложный день.
Он не спорил. Вызвал такси, стоял и ждал, пока она обувается у порога. И в этот момент, когда машина уже пиликнула клаксоном у подъезда, он вдруг схватил ее за плечи и с неожиданным напором зашептал в самое ухо:
– Ась, ну давай быстро. Пока машина едет. Мы взрослые люди. Никто не узнает. Сними это напряжение…
Она отшатнулась, как от пощечины. Все волшебство вечера в один миг схлопнулось, обнажив уродливую изнанку. Это была даже не просьба, это была попытка урвать свое в последнем вагоне уходящего поезда.
– Нет. Я не могу так, – она вырвалась и выскочила за дверь.
Той ночью он не написал. Телефон молчал, как мертвый. Ася лежала в темноте и понимала, что опозорилась. Выставила себя недотрогой, которая верит в сказки. Билеты в Москву, конечно, останутся миражом.
На следующий день, в воскресенье, она, переломив гордость, набрала ему сама:
– Мы идем на каток?
Ответ пришел через час.
– Не получится, извини. Занят на работе.
И начался игнор. В понедельник он прошел мимо нее в офисе, даже не кивнув. Его взгляд скользнул по ней, как по пустому месту, и уткнулся в секретаршу, которой он стал оказывать демонстративные знаки внимания. Та, молодая и глупая, аж прыгала от радости, принося ему кофе и сияя, как начищенный самовар. Ася наблюдала за этим спектаклем с каким-то брезгливым оцепенением. Уехал он холодно, сухо попрощавшись со всеми на общей планерке, и всем стало легче дышать, хотя у нее на сердце лежала бетонная плита.
Через месяц он вернулся. И все началось по новой, как заезженная пластинка. Сначала настороженность, потом ухаживания, горячие взгляды, виноград на столе, приглашение на каток. И снова каток, снова смех, держание за руки, и снова финал – попытка поцелуя в машине и ее отказ. И снова он вел себя странно, нервно, а потом опять ледяной игнор, который был хуже крика.
Она сходила с ума. Что она делала не так? Почему он, такой умный, тонкий, не мог понять простых вещей? Или именно потому и не хотел понимать? Он сломал ее мозг, ее привычный уклад. Она искала в себе изъяны, винила свою холодность, свою «правильность». Она засыхала без его внимания, как цветок без воды, и ненавидела себя за это. Каждую ночь она просыпалась ровно в три часа ночи, как по будильнику, сердце колотилось, а в голове крутился калейдоскоп из его слов, взглядов и прикосновений.
Агония растянулась на месяцы. В его следующий приезд он предстал совсем другим человеком. Исчез ледяной цинизм, исчез холод. Перед ней был тот самый «котик» из их первой переписки. Он был нежен, предупредителен, дарил милые подарки, говорил правильные слова. Он окружил ее такой плотной заботой, что все ее защитные барьеры пали. Это была осада по всем правилам военного искусства. И однажды вечером, в его номере, где горели свечи и играла тихая музыка, она сдалась. Он целовал каждую клеточку ее тела, был страстным, нежным, угадывал малейшие желания. Это было волшебно, именно так, как она и представляла. Фейерверк!
На следующий день он оставил на ее столе вазу с фруктами и уехал, не попрощавшись. Просто исчез. От него два дня не было ни строчки. Она, переступив через себя, написала ему сама: «Спасибо за фрукты, это было приятно :)». Он ответил коротко, как выстрелил: «Скоро вернусь. Жди».
Жди. Это «жди» горело у нее в душе путеводной звездой два долгих месяца. Он приехал снова, написал в выходной, она примчалась к нему в гостиницу, и они снова нырнули в этот омут. На этот раз все было еще откровеннее, еще ярче. Се.кс в ванной, мокрые волосы, хриплый смех. В порыве чувств она, уже после всего, потянулась и поцеловала его в плечо. Просто так, с нежностью.
И это стало концом. Снова рухнул невидимый занавес.
Наутро он был в рабочем режиме. Когда она, задержавшись на минуту, чтобы не выходить с ним вместе, проходила мимо кабинета, он кивнул ей, но таким кивком, каким встречают курьера из доставки воды. На совещании он сидел к ней спиной и ни разу не обернулся. Дни превратились в вязкую патоку игнора. Он не замечал ее. Вообще. Она стала для него пустым местом, прозрачнее стекла. Она пыталась поймать его взгляд, но натыкалась лишь на стену. А однажды она увидела, как он в коридоре разговаривает с той самой неряхой Милой из закупок. Та сияла, как начищенный пятак, что-то щебетала, а он стоял, скрестив руки на груди, и улыбался ей той самой своей открытой улыбкой, которой удостаивал когда-то и Асю. Мила потом еще ходила и напевала что-то себе под нос. У Аси внутри что-то оборвалось и ухнуло в пропасть.
За несколько дней до его отъезда он начал странно маячить. Ходил вокруг ее стола, ошивался в приемной, что-то спрашивал не по делу, явно ждал, что она заговорит первой. Ася чувствовала его спиной, затылком, каждой клеточкой кожи, но молчала, замороженная обидой и гордостью. Это превратилось в пытку. Однажды, не выдержав, она написала ему сообщение: «Может, встретимся?». Ответ пришел мгновенно: «Зайди».
Она вздрогнула, поднялась и пошла к его кабинету. Он стоял у стола и, увидев ее в дверях, как-то растерянно улыбнулся, словно не ожидал, что она так быстро явится. В этот момент что-то грохнуло в коридоре, кто-то засмеялся, и он, мотнув головой, пробормотал: «Нет, ничего. Позже». Ася вышла, чувствуя себя так, будто ее окатили ледяной водой. Она снова взяла телефон и увидела, что сообщение удалено. Он удалил свое «зайди». Стер. Убрал, как прячут улику.
В день его отъезда она стояла у окна и смотрела, как его машина выезжает с парковки.
Машина скрылась за поворотом. Ася продолжала стоять, глядя на пустую дорогу. Вокруг суетились коллеги, обсуждая планы на вечер, радуясь, что гроза уехала и можно месяц дышать свободно. В офисе царила почти курортная атмосфера облегчения.
– Ну, проводили дорогого начальника, – весело сказал Рома, хлопая в ладоши. – Всем спасибо, все свободны! Ась, ты чего как в воду опущенная? Пойдем пить шампанское!
Она обернулась. Посмотрела на их радостные, расслабленные лица. На Милу, которая, сидя на своем месте, переписывалась в телефоне и улыбалась, видимо, получая эсэмэски от Марка Львовича. На секретаршу, которая мечтательно убирала в стол кружку.
Она стояла и смотрела на этот муравейник, из которого только что убрали главный раздражитель, и вдруг почувствовала невыносимую, жгучую ясность. Она не была особенной, не была избранной. Она была одной из винтиков в его сложном, извращенном механизму получения удовольствия. Ему нужен был не се.кс, не любовь, не она сама. Ему нужен был процесс ломки. Ему нужна была охота, сопротивление, которое он методично продавливал, чтобы потом, добившись своего, обесценить трофей и выбросить. Виноград, конфеты, билеты, нежные слова, грубый напор, ледяное молчание, демонстративные ухаживания за другими, снова ласка и снова игнор – это была не любовная лихорадка, это была отлаженная до автоматизма система газлайтинга, где она, Ася, исполняла роль дичи.
И самым страшным было даже не его поведение, а то, что она сама, своими руками, скармливала себя этому чудовищу. Она ждала его сообщений, как нар.коман дозы, и готова была простить любую подлость за один ласковый взгляд. Она искала проблемы в себе, когда проблема была в нем, в его холоде, в его внутренней пустоте, которую нельзя было заполнить ни одним живым человеком. Она позволяла ему возвращаться и снова втаптывать ее самоуважение в грязь.
Ася резко выдохнула, словно сбрасывая с плеч тяжеленный рюкзак. Она подошла к своему столу, взяла в руки маленький сувенир, подаренный им, – фарфорового ангела. Холодный, скользкий. Она разжала пальцы, и ангел полетел в мусорную корзину. Звук бьющегося фарфора был сухим и коротким.
– Рома, – сказала она громко, – подожди меня. У тебя там шампанское брют или полусладкое? Только давай не в нашей забегаловке. Пойдем в нормальное место, где подают ризотто. Я угощаю.
