Открытка была самодельная. Плотная бумага, наклеенные ромашки, в углу — отпечаток детской ладошки, обведённый фломастером. Нина Павловна повертела её, посмотрела зачем-то на просвет и положила на трюмо картинкой вниз.
— Шестьдесят, надо же. Люська в кафе гулять собралась. Витя, ты слышишь? В ка-фе.
— Слышу, не глухой.
— Да откуда у них деньги на кафе? Толик всю жизнь провода крутил, она в садике нянечкой просидела. У них вечно то холодильник сломался, то Пашке куртку надо.
— Дети, наверное, скинулись.
— Ой, дети, — Нина фыркнула. — Трое оболтусов. Серёжка после армии на стройке бетон месил, ты забыл? Я тогда Люсе прямо сказала: вы своих выпустили как получится. Ни английского, ни музыки, ничего. Что выросло, то выросло.
— Ну, пригласили же.
— Могли бы просто позвонить, как все нормальные люди. Нет, надо было ромашки клеить.
Сестёр было две, и старшей всегда была Нина — на четыре года и по всему остальному. Она первая поступила, первая вышла замуж, и удачно: Виктор был тогда молодой инженер с перспективой, а не то, что этот Толя. Люся выскочила за своего электрика через год после школы, потому что полюбила, и Нина ей эту любовь припоминала лет сорок.
У Нины была трёшка на Юго-Западной, машина и дача в Апрелевке с двумя теплицами. У Люси — Бирюлёво, ремонт, начатый в девяносто шестом и как-то незаметно брошенный, и трое детей, которых она таскала за собой везде, как курица цыплят.
— Люсь, ну зачем тебе третий? — говорила Нина в роддоме, приехав с апельсинами и лекцией. — Вы двоих еле тянете.
— Так получилось, — смеялась Люся. — Ниночка, он же уже есть. Не обратно же его.
Нина тогда покачала головой и всю обратную дорогу думала, что некоторым людям просто не дано планировать жизнь.
А у них с Виктором был один сын. Один, зато какой. Спецшкола с английским, через весь город на двух автобусах. Музыкальная школа по классу фортепиано — семь лет, до выпускного экзамена, хотя мальчик рыдал и просился на плавание. Репетитор по физике с восьмого класса. Бауманка. Красный диплом.
— Мы в этого ребёнка вложили всё, — любила говорить Нина на чужих юбилеях. — Всё, что могли, и даже больше.
Андрей не звонил с марта. Сейчас был октябрь.
— Ехать-то будем? — спросил Виктор.
— Придётся. Не поедем — она сорок лет вспоминать будет. Конверт положим. Пять.
— Десять положи.
— С ума сошёл? У неё там полподъезда, ей и по пятьсот рублей праздник.
— Нина. Ей шестьдесят.
Положила восемь. На большее рука не поднялась.
Кафе называлось «Ромашка» и стояло в двух шагах от Люсиного дома: стеклянная витрина, вывеска с одной перегоревшей буквой, внутри пахло оливье и жареной курицей. Виктор, паркуясь, вслух прикинул, что банкет на двадцать с лишним человек тысяч в семьдесят обошёлся, ну в восемьдесят с обслуживанием. Нина кивнула — она думала ровно о том же.
На двери висел плакат. Огромный, склеенный из ватмана, весь в фотографиях: Люся молодая, с косой; Люся с коляской; Люся на даче в косынке; Люся с внуками у ёлки. Сверху цветной бумагой: «НАШЕЙ МАМЕ 60». Буква «А» явно клеил ребёнок — вверх ногами.
— Господи, как в пионерлагере, — сказала Нина и почему-то задержалась.
— Ниночка! Витя! — Люся налетела на них в дверях. — Приехали! Я так боялась, что не приедете!
Платье на ней было синее и явно новое, туфли — явно старые. В ушах серёжки, которые Нина подарила ей лет двадцать назад, потому что себе не подошли по размеру камня.
— Куда бы мы делись, — Нина протянула конверт. — С юбилеем.
— Ой, ну зачем, — расстроилась Люся. — Мне ничего не надо, вы приехали — и всё.
Столы стояли буквой «П». Скатерти — Нина сразу отметила — из хозяйственного, салфетки в стаканах веером, как в заводской столовой. Салаты в мисках, курица, селёдка под шубой, домашние пироги на трёх подносах.
— Пироги я сама пекла, — гордо сообщила Люся. — Ну, то есть Оля пекла. Я тесто ставила.
— Вкусно, — сказал Виктор.
Нина потом насчитала, что за вечер он съел четыре куска.
Их посадили ближе к имениннице. Нина огляделась, машинально пересчитывая: двадцать три человека. Соседка Валя, кума какая-то, две подруги с работы, а остальные — свои. Свои сидели плотно, локоть к локтю, и всё время передавали друг другу тарелки, не спрашивая.
Серёжа, старший, оказался вовсе не бетонщиком. Серёжа был широкий, спокойный, в приличном пиджаке и держал бригаду отделочников — «мам, я же тебе говорил, у нас четвёртый объект». Оля работала в аптеке и, судя по всему, кормила пирогами весь микрорайон. Пашка, младший, приехал с женой на седьмом месяце и весь вечер подкладывал ей под спину подушку.
— Пашка женился? — удивилась Нина.
— Два года как, — засмеялся Толя. — Нин, ты на свадьбе была.
— Была, — вспомнила Нина. — Точно.
Была. Уехала после второго тоста, потому что завтра рано вставать.
Толя сидел рядом с женой и время от времени, не глядя, поправлял ей то шаль на плече, то прядь. Один раз, когда Люся потянулась за хлебом, взял её за руку и подержал секунды три. Просто так. Никто, кроме Нины, этого не заметил.
Виктор в это время объяснял соседу Николаю, какое масло надо лить в отечественную коробку.
Тамадой работал Пашка с колонкой. Конкурсы были дурацкие: угадай мамину песню, вспомни, что мама говорила чаще всего, собери маму на дачу. Внуки визжали. Один, лет четырёх, залез Люсе на колени прямо в разгар тоста и уснул, и она так и сидела, придерживая его одной рукой, а второй ела.
— Мам, — Серёжа встал с бокалом. — Я тосты говорить не умею, ты знаешь. Скажу как есть. Ты нас вырастила без ничего. У нас реально ничего не было, я помню, как ты мне кроссовки на рынке брала на два размера больше, чтоб на дольше. Но я не помню ни одного дня, чтоб ты на меня наорала. Ни одного. Я вот своим ору, а потом думаю: как ты-то не орала?
— Ой, орала, Серёж, — махнула рукой Люся. — Ещё как.
— Не орала. Ты садилась и говорила. Спасибо тебе. Мам, я тебя люблю.
И поцеловал её в макушку.
Нина держала вилку и почему-то не могла её опустить.
Она пыталась вспомнить, когда последний раз слышала эти слова от Андрея. Где-то, когда-то, в детстве — наверное. Но чтобы вот так, вслух, при людях, взрослым голосом — нет. Ни разу.
Потом встала Оля и достала из сумочки сложенный лист.
— Мам, я тебе письмо написала. Не смейся.
Про то, как в третьем классе Оля разбила соседке окно и мать пошла извиняться сама, а дома не сказала ни слова, только погладила по голове. Про то, как Люся год ходила в одном пальто, чтобы Оле купили куртку к выпускному. Про то, как Оля разводилась и три месяца жила у матери с ребёнком, и мать ни разу не спросила: «А я тебе говорила?»
— Вот это и есть самое главное, — сказала Оля уже задавленным, некрасивым голосом. — Ты ни разу не сказала «я тебе говорила». Никогда.
Люся плакала, все плакали, кто-то полез за салфетками. Виктор кашлянул и стал внимательно смотреть в свою тарелку.
А Нина смотрела на Люсин телефон.
Телефон лежал на скатерти рядом с миской оливье, экраном вверх, и в этот момент завибрировал. И на экране высветилось: «Андрюша».
С фотографией. С той самой, где Андрей с Мишкой на руках, оба щурятся на солнце.
Люся схватила телефон, отмахнулась от Оли и выскочила в коридор, и оттуда сразу же:
— Андрюшенька! Ой, спасибо, солнышко! Да сидим, гуляем… А Мишка? В садик пошёл? Ну молодец… Да помню я, помню, вы же летом приезжали, я вам ещё компот в дорогу…
Дальше Нина не слышала. У неё зашумело в ушах.
Виктор наклонился.
— Это он Люсю поздравляет?
— Видимо.
— А нам, значит…
— Витя, помолчи.
Виктору исполнилось шестьдесят пять в феврале. Не гуляли — Нина сказала, что незачем тратиться. Андрей в тот день перевёл на карту пять тысяч и написал: «Пап, с юбилеем. Здоровья». Виктор полдня ходил вокруг телефона, а вечером сказал: «Ну хоть так, все заняты».
А летом, оказывается, Андрей приезжал в Бирюлёво. С Мишкой. И ему давали компот в дорогу.
От Юго-Западной до Бирюлёва — час. До Некрасовки, где живёт Андрей, — час двадцать.
— Нин, ты чего белая? — Люся вернулась сияющая. — Андрюшка твой звонил, поздравлял. Молодец какой, каждый год помнит. Ты чего?
— Давление. Люсь, что-то мне нехорошо. Мы поедем.
— Как поедете? Торт же ещё!
— Люсь, правда. Витя за рулём.
Врала она всегда плохо, но никто и не вслушивался: как раз запели «Ой, мороз, мороз». Люся всплеснула руками, убежала на кухню и вернулась с целлофановым пакетом.
— Вот, кусок торта. И пирогов положила, с капустой и с яблоками. Витя любит.
— Спасибо, — сказал Виктор.
— Ниночка, ты давление померь, как приедешь. И звони, если что.
Люся обняла её и не заметила, что Нина не обняла в ответ.
На улице было темно и мокро. За стеклянной витриной продолжали петь, кто-то уже плясал, мелькали цветные огоньки от Пашкиной колонки. На парковке было очень тихо, только капало с козырька.
Виктор три раза нажал на брелок, прежде чем машина мигнула.
— Ты чего копаешься?
— А ты чего меня подгоняешь? — вдруг огрызнулся он.
Ехали молча. На Каширке встали, и Нина смотрела на красные огни впереди и думала одно и то же по кругу: почему он звонит Люсе.
Дома она первым делом взяла телефон.
Гудки. Один, два, шесть. «Абонент не отвечает».
— Может, спит, — сказал Виктор из коридора.
— В девять вечера?
Она набрала ещё раз. Потом написала: «Андрюша, добрый вечер. Как вы там? Мы сегодня были у тёти Люси». Отправила. Через минуту под сообщением появилось «Прочитано».
Она сидела и смотрела на экран минут пятнадцать. Проверила, не стоит ли беззвучный режим. Выключила и включила телефон — вдруг связь. Пролистала переписку: последнее его сообщение висело от восемнадцатого марта, «Мам, всё нормально, потом наберу».
Набрала ещё раз. Сбросили на втором гудке.
— Витя, — сказала она в пустой коридор. — Он сбросил.
Виктор пришёл с кухни, дожёвывая Люсин пирог.
— Может, за рулём.
— Он сбросил. Понимаешь разницу? Не «не взял». Сбросил.
— И чего ты от меня хочешь?
— Я хочу понять, почему мой сын звонит моей сестре и не звонит мне!
— А ты не догадываешься?
И вот тут началось.
— Это ты его всю жизнь строила! — голос у Виктора делался всё выше, чего с ним не случалось лет двадцать. — Это ты ему за четвёрку неделю бойкот объявляла! Ты его в музыкалку за шкирку тащила, он же выл!
— А ты где был? — Нина уже стояла. — Ты за него хоть раз в школу сходил? Хоть раз уроки с ним сделал? Ты приходил, ложился на диван и говорил: «Нина, разберись». Я разбиралась. Я одна разбиралась!
— Разобралась, я смотрю.
— А кто ему на квартиру не дал? Кто сказал «пусть сам»? У нас на вкладе лежало, а ты сказал: пусть зубами выгрызает, мы же выгрызали!
Виктор замолчал. Сел на банкетку в коридоре, в куртке, не разуваясь.
Деньги правда лежали. Восемьсот тысяч, тогда это был первый взнос. Андрей пришёл просить, и они сидели напротив него на кухне, как приёмная комиссия, и Виктор произнёс речь о том, что халявой человека портят. Андрей выслушал, сказал «понял» и ушёл. Взял ипотеку под конский процент на окраину, куда метро провели только через несколько лет. Нина потом при каждой встрече говорила: «Ну куда ты в такую даль забрался, это же и не Москва вовсе».
Деньги через два года ушли на дачу. Забор, баня, вторая теплица.
— Нин, — сказал Виктор в пол. — Прости.
Она обернулась. Это слово от него она слышала, кажется, дважды за сорок лет.
— За что?
— За диван.
Нина не ответила. Ушла в комнату, посидела, а потом полезла на антресоль за коробкой с фотографиями. Хотела найти ту, где Андрей маленький, на даче, с ведром. Просто посмотреть.
Фотографии лежали вперемешку с бумагами: старые квитанции, вкладыш от трудовой, грамоты «за отличную учёбу», медицинская карточка. И между грамотами — сложенный вчетверо тетрадный лист в клетку.
Нина развернула его и сразу узнала почерк. И сразу вспомнила всё, потому что этот лист она уже читала. Один раз. Двадцать три года назад.
Тогда Андрею было пятнадцать, он вдруг замкнулся, стал огрызаться и принёс первую в жизни тройку за четверть. Школьный психолог собирала родителей и говорила что-то про переходный возраст, а детям на своём занятии дала задание: напишите родителям письмо, которое вы им никогда не покажете. Нина нашла его случайно, вытряхивая рюкзак.
«Мама, папа.
Вы, наверное, хорошие родители, потому что все говорят, что мне повезло. У меня есть репетитор и куртка, и мы летом ездили на море.
Но я не знаю, за что вы меня любите. По-моему, только за оценки. Мама, когда я в прошлый вторник принёс тройку по алгебре, ты не разговаривала со мной четыре дня. Я считал. Четыре дня. Я тогда сидел на подоконнике и думал, у кого можно пожить недельку, чтобы со мной просто разговаривали.
Ты никогда не спрашиваешь, как я. Ты спрашиваешь, что я получил.
Я не помню, чтобы вы меня обнимали. Может, обнимали, я просто не помню.
Мне пятнадцать, и я больше всего на свете хочу вырасти и уехать. Не потому, что вы плохие. Просто мне у вас очень тихо».
Она тогда прочитала это стоя, у окна. Точно так же, как сейчас.
Потом сложила лист вчетверо, сунула обратно в рюкзак, между грамотами, и пошла жарить котлеты.
И не сказала ничего. Ни сыну, ни Виктору, никому. Решила, что это глупости от психолога, которая всех детей учит жаловаться, что мальчик выпендривается и что это пройдёт.
Лист потом попал в коробку вместе с грамотами. Двадцать три года пролежал.
— Витя, — сказала Нина утром. Она не спала. — Мы поедем к нему.
— Он трубку не берёт.
— Значит, приедем без трубки.
— Неудобно это, Нина. Люди не любят, когда без предупреждения.
— Витя. Ему тридцать восемь. Внуку шесть. Я его последний раз видела на трёхлетии. Я не могу больше ждать, пока станет удобно.
Виктор посмотрел на неё, потом на часы, потом опять на неё и пошёл за ключами.
По дороге купили торт. Нина выбирала минут двадцать, потому что не помнила, какой любит Мишка, и взяла с шоколадом — дети любят шоколад. И машинку взяла, синюю, в коробке. Продавщица спросила, сколько мальчику лет, Нина сказала «шесть», а потом на всякий случай уточнила у Виктора: «Шесть же?»
Дом в Некрасовке был длинный, светлый, с новой детской площадкой во дворе. Нина, вопреки себе, отметила, что двор чистый.
У подъезда она остановилась.
— Витя, а если он нас не пустит?
— Тогда постоим и поедем.
— С тортом.
— С тортом.
Домофон гудел долго. Потом щёлкнуло, и женский голос сказал:
— Да?
— Катя, это Нина Павловна. И Виктор Семёнович. Мы… мы приехали.
Пауза была такая, что Виктор успел переступить с ноги на ногу три раза.
— Поднимайтесь. Двенадцатый этаж.
Катя открыла дверь в домашнем, с полотенцем в руках. Худая, коротко стриженая, смотрела спокойно — без радости, но и без злости. Так смотрят на курьера.
— Проходите. Андрей в комнате.
Двушка была маленькая, на кухне пахло супом. На холодильнике магнитами держались детские рисунки, штук пятнадцать.
Андрей вышел в футболке, и Нина первым делом отметила, что он похудел и что виски у него совсем седые. В тридцать восемь.
— Здравствуй.
— Андрюш, — Нина сделала шаг и остановилась. — Мы вот… торт.
— Спасибо. Проходите, чай будете?
Сели вчетвером на кухне, тесно, коленка к коленке. Катя разлила чай. Молчали.
— Ты не берёшь трубку, — не выдержала Нина.
— Не беру.
— Почему?
— Мам. Ты правда хочешь сейчас это обсуждать?
— Правда.
— Хорошо, — сказал он, и Нина по голосу поняла, что зря.
— Я звонил вам в среду. Три года назад. Меня сократили. Мишке три было, только в сад пошёл, Катя ещё в декрете, ипотека. Мам, ты помнишь, что ты сказала?
— Я не…
— Ты сказала: «Ну ты сам виноват, надо было держаться за место». Всё. Ты даже не спросила, на что мы живём. Ты сразу переключилась на то, что у вас крыша на даче течёт.
— Так и текла же, — растерянно сказал Виктор.
— Пап. Она правда текла. Я приехал в мае и её перекрыл. Один. Три дня. Вы мне тогда даже спасибо не позвонили сказать. Вы позвонили спросить, почему я плёнку не той плотности взял.
Виктор стал очень внимательно смотреть в чай.
— Когда Мишка лежал с пневмонией, — сказала вдруг Катя, и голос у неё не дрогнул, — ему было полтора года. Две недели в больнице. Я одна, потому что Андрея не отпускали с работы. Я позвонила вам, Нина Павловна. Не денег просить. Я попросила посидеть со мной полдня, чтобы я домой съездила помыться.
— У нас была путёвка, — тихо сказала Нина. — В Кисловодск. Мы полгода ждали.
— Я знаю. Вы так и ответили, слово в слово: «Катя, у нас путёвка, мы полгода ждали». И ещё сказали, что в ваше время дети болели и ничего.
— Кать, — сказал Андрей.
— Нет, я договорю. Один раз можно? — Катя повернулась к Нине. — Вы меня в первый день, когда Андрей меня привёл, знаете о чём спросили? Не как зовут. Вы спросили: «Институт-то хоть закончила?» Мне было двадцать четыре. Я стояла у вас в коридоре в новых туфлях, которые купила специально.
На кухне стало тихо. Слышно было, как за стеной работает лифт.
— Мам, я не злюсь, — сказал Андрей. — Честно. Я долго злился, лет пятнадцать. Сейчас нет. Я просто устал звонить и слышать, что я неправильно живу. Не туда переехал, не на той женился, не так ребёнка воспитываю. Я после каждого разговора с тобой три дня отхожу. И перестал.
— А тёте Люсе, значит, звонишь, — вырвалось у Нины.
— Звоню.
— Почему?
Андрей помолчал.
— Потому что она спрашивает, как я. Просто «как ты, Андрюш». И слушает. Всё, мам. Больше ничего. Она мне за тридцать лет ни разу не сказала, что я в чём-то не прав.
Нина полезла в сумку. Руки не слушались, молния не шла, она дёргала её, и все смотрели.
Достала сложенный вчетверо тетрадный лист и положила на стол.
Андрей развернул. Читал секунд десять. Потом положил обратно.
— Откуда это у тебя?
— Ты в рюкзаке держал. Между грамотами.
— Ты нашла это сейчас?
— Нет, — сказала Нина. — Я нашла это тогда. Через два дня после того, как ты написал.
Андрей поднял голову.
— То есть ты это прочитала. Двадцать три года назад.
— Да.
— И ничего мне не сказала.
— Я подумала, что это психолог вас накрутила, — Нина услышала свой голос со стороны, и голос был жалкий. — Что это переходный возраст. Я положила обратно и пошла делать ужин. Андрюш, я не знала, что с этим делают. Меня никто не учил, что с этим делают. Меня саму мать за косу таскала — и ничего, выросла.
— Вот, — сказал Андрей очень спокойно. — Вот об этом и всё.
Виктор встал, отошёл к окну и стоял спиной. Плечи у него дёргались. Никто не подошёл.
В коридоре зашлёпали босые ноги. В дверях появился мальчик в пижаме с динозаврами, лохматый со сна, и уставился на гостей.
— Мам, а кто пришёл?
Нина смотрела на него и не могла вдохнуть.
— Мишенька. Это бабушка.
Мальчик подумал.
— Бабушка Таня?
— Нет, — сказала Катя. — Другая бабушка. Нина.
— А, — сказал Мишка вежливо. — Здравствуйте.
И пошёл к холодильнику за йогуртом.
Уходили через час. За этот час Мишка съел кусок торта, распаковал синюю машинку, сообщил, что такая у него уже есть, но эта лучше, потому что двери открываются, и один раз, пробегая мимо, задел Нину плечом. Нина замерла.
В коридоре Андрей подал ей пальто.
— Андрюш, — сказала она, застёгиваясь и не глядя. — Может, вы… на праздники приедете. Я пирог испеку. С яблоками, ты любил.
— Я подумаю, — сказал Андрей.
Не «нет». Не «конечно». «Я подумаю».
Нина кивнула, пошла к двери, а потом развернулась и обняла его — неловко, боком, потому что мешала сумка. Андрей не обнял в ответ. Но и не отстранился. Постоял.
Нина отпустила его, вышла на площадку и нажала кнопку лифта не с первого раза.
Внизу их догнала Катя. В куртке поверх домашнего.
— Нина Павловна. Подождите.
— Да?
— Он сегодня в первый раз за долгое время про вас нормально говорил. Обычно вообще не говорит. Просто… не давите теперь, ладно? Не звоните каждый день. Он не выдержит.
— А как надо? — спросила Нина.
Катя посмотрела на неё внимательнее.
— Спросите как-нибудь, как он. И всё. Ничего не советуйте.
В машине Виктор долго не заводил мотор.
— Нин. А если бы ты тогда ему сказала. Ну, про письмо. По-другому бы было?
— Не знаю. Наверное.
— Мы же не били его. Не пили. Всё ему давали.
— Всё, — сказала Нина. — Кроме одного.
Виктор повернул ключ.
В ноябре она не звонила. Дважды бралась за телефон и клала обратно. Один раз написала: «Андрюш, как ты?» — без единого совета, без «а ты не думал», без «я же говорила». Он ответил через два дня: «Нормально, мам». Она прочитала это слово раз тридцать.
Люсе она позвонила сама, впервые не по делу.
— Люсь. Как ты?
— Ой, Нин, да нормально! Серёжка приезжал, картошку привёз… А ты чего звонишь-то?
— Так просто.
— Ну ты даёшь, — засмеялась Люся. — Первый раз в жизни просто так.
Восьмого декабря Нина мыла на кухне посуду. Телефон лежал на столе рядом с солонкой. Он звякнул.
Она вытерла руки о фартук — долго, обе, тщательно, — взяла телефон и увидела сверху: «Андрей».
Там было три строчки.
— Ну что там? — Виктор выглянул из комнаты.
Нина стояла посреди кухни и держала телефон обеими руками.
— Нин? Что пишет-то?
— Погоди, — сказала она. — Дай посидеть.
И села.
