Чай с бергамотом я прячу от гостей. Гости пьют его как воду, а он мой.
Заварила полную кружку, легла на диван в старых трико с вытянутыми коленками и Пашиной футболке — той, которую он на рыбалку берёт, а я дома ношу, потому что она большая и мягкая и в ней можно не быть. Не быть женой, не быть матерью, не быть завучем.
Двадцать пятое августа. Суббота. За две недели до этого — расписание, тарификация, комплектование, педсовет, а между ними Дашка с температурой тридцать девять, три ночи с термометром и мокрым полотенцем. А до того — юбилей свекрови, семьдесят пять, тридцать два человека, и я, конечно, салаты. Восемь салатов, из них четыре — «как ты умеешь, Ирочка, у тебя оливье особенный».
Дашка уехала к подруге на весь день, Паша — в гараж, у него там вечное. Дверь закрылась, я послушала, как уходит лифт, и выдохнула так, что защипало в глазах.
Взяла книжку, которую начала в марте и застряла на сорок второй странице. Накрылась пледом. И полтора часа никого не было.
В два сорок в замке повернулся ключ.
Я подумала — Паша забыл что-то.
— Ирина! Ты дома? — голос свекрови. — Ир, ты чего не отвечаешь?
И следом, тише:
— Мам, я же говорила, надо было позвонить.
Я села рывком. Плед на пол, книжка под плед, кружка на подоконник — руки сами, я даже не думала. Оглядела себя: трико, футболка, волосы в гульке из ничего, лицо неумытое, потому что а зачем.
В коридоре разувались двое. Валентина Петровна и Люда, младшая Пашина сестра, та, что в Твери.
— О-о, ты лежишь? — Валентина Петровна вошла в комнату в куртке. Куртку она снимает всегда последней, сначала обходит квартиру. — А мы приехали. Люда вот, на неделю. У неё Витя в командировке, чего ей одной сидеть.
— На неделю, — повторила я.
— Ну да. К вам. У меня ж кухня разобрана, ты знаешь, там пыль столбом.
Я знала. Ремонт затеяли в мае, шёл четвёртый месяц, и я всё ждала, когда это приедет ко мне.
— Валентина Петровна, а Паша знал?
Она посмотрела на меня чуть удивлённо. Так смотрят на человека, который спросил, знает ли солнце, что оно встаёт.
— Так он же сам сказал: приезжайте. Мы ему в среду звонили.
В среду.
Три дня. Три дня он приходил домой, ел, смотрел свой футбол, спрашивал, купила ли я ему носки.
— Ир, ты извини, — Люда стояла в дверях с двумя сумками, большой и очень большой. — Я правда говорила, что надо тебе набрать. Мам, я говорила.
— Да что вы носитесь с этими предупреждениями! — Валентина Петровна уже прошла на кухню, я слышала, как открылся холодильник. Не «можно?», не «Ир, я гляну?». Просто открылся. — Ир, а творога у тебя нет? Мне творог надо, я на диете.
И вот тут случилось то, за что мне до сих пор стыдно.
Я пошла на кухню и достала из шкафа тарелки. Три — потому что руки посчитали сами. Достала кастрюлю. Открыла морозилку — посмотреть, есть ли курица.
Есть ли курица, господи.
Я стояла с кастрюлей, в трико, ненакрашенная, в чужой футболке — и собиралась варить суп.
Двадцать два года. Мы с Пашей двадцать два года. Мне сорок три.
И эта кастрюля оказалась у меня в руках быстрее, чем мысль. Тело помнит. Тело выучило.
Я поставила её на плиту и не включила газ.
— Ир, ты чего застыла? — Валентина Петровна сидела за столом, куртку всё-таки сняла, разворачивала пакет с пирожками. Свои привезла. Она всегда привозит свои и всегда съедает мои. — Творога, говорю, нету?
— Нет творога.
— Ну сходишь. Магазин же рядом.
Люда за её спиной делала мне лицо. Такое, извиняющееся, лицо человека, который сам ничего не решает. Я это лицо у неё за двадцать лет видела раз двести и каждый раз прощала.
— Валентина Петровна.
— Ну?
— Я не пойду за творогом.
Пауза. Небольшая, но плотная.
— Как не пойдёшь?
— Не пойду. Я сегодня из дома не выхожу. У меня выходной.
Она отложила пирожок. Медленно, на салфеточку.
— У тебя выходной. Ага. А у меня, значит, будни. Я тридцать восемь лет на комбинате отстояла, у меня выходных не было.
— Были, — сказала я. — Просто вы их так же проводили.
Не знаю, откуда это взялось. Вышло само, ровно, без крика. Я даже удивилась своему голосу — спокойный такой, как на педсовете, когда зачитываешь успеваемость по параллели.
Дальше стало хуже. Люда пошла в комнату Дашки — сгружать сумки. Я услышала, как открывается шкаф.
— Люда. Не туда.
— А куда? Я всегда тут…
— Не туда. Дашке шестнадцать, она в одиннадцатый класс идёт. Это её шкаф и её комната. Она вечером вернётся и очень удивится.
— Ой, ну она ребёнок ещё.
— Она не ребёнок. Она человек, у которого есть свой угол.
Люда замерла с сумкой. И тут поднялась Валентина Петровна, и я поняла: сейчас будет главное. Потому что она сделала лицо. То самое, с которым говорят про справедливость.
— Ирина. Ты на что сейчас намекаешь?
— Ни на что. Я прямо говорю.
— Прямо она говорит. — Свекровь развернулась ко мне корпусом, как разворачиваются перед серьёзным. — А ты не забыла, чья это квартира?
Вот.
Я двадцать два года знала, что эта фраза где-то лежит. Как патрон в ящике. И однажды его достанут.
— Наша, — сказала я. — Моя и Пашина.
— Первый взнос кто дал? Мы с отцом. В двенадцатом году, восемьсот тысяч! Мы машину тогда не взяли, а вам дали.
— Дали. Спасибо. А ипотеку мы платили одиннадцать лет. Я на двух ставках плюс репетиторство, Паша по субботам подрабатывал. Одиннадцать лет, Валентина Петровна. Восемьсот тысяч я вам верну, если надо. Скажите, куда перевести.
— Ты! — она задохнулась. — Ты меня деньгами тыкать будешь?
— Это вы меня тыкнули. Я ответила.
Люда стояла в коридоре и не дышала.
Знаете, что во мне тогда поднялось? Не злость. Я ждала злости, а пришло другое — как будто открыли шкаф, и оттуда посыпалось.
Десятый год. Я на восьмом месяце, лежу с угрозой, и свекровь приезжает в роддом с претензией, что я позвонила сначала маме. «Мать-то у тебя одна, а я кто, никто?»
Пятнадцатый. Дашке пять. Тридцать первое декабря, я готовлю с утра, одна, на четырнадцать человек. В полночь Валентина Петровна поднимает бокал: «Ну, за хозяйку!» — и все хлопают, а я в этот момент отдираю пригоревшую утятницу, потому что кто-то же должен, а гости отдыхают.
Восемнадцатый. У меня почки. Девять дней в больнице. Паша приходил четыре раза, приносил мандарины и говорил, что мама переживает. Мама не приехала ни разу — далеко, спина, автобус. Через месяц у неё давление, и я беру отпуск за свой счёт и живу у неё одиннадцать дней. Мою, готовлю, вожу к врачу. Отпуск за свой счёт — это когда тебе не платят, если кто забыл.
Двадцатый. Ковид. Я вожу продукты по двум адресам: своей маме и её.
Двадцать второй. Люда разводится с первым мужем и живёт у нас три недели. Спит в зале на диване, а мы с Пашей — на полу в Дашкиной комнате. Я тогда не сказала ни слова. Человеку плохо, я же не зверь.
Двадцать четвёртый. Мой день рождения, сорок один. Никто не позвонил, кроме моей мамы и двух коллег. Паша вечером сказал: «Ой, я думал, ты не любишь, когда отмечают».
Не люблю, конечно. Откуда бы мне полюбить.
И ведь ни один эпизод не большой. Каждый по отдельности — ерунда, ну помогла, ну не позвонили, о чём тут вообще говорить. А вместе — человека нет.
— Валентина Петровна, — сказала я. — Оставайтесь сегодня. Уже поздно, автобусы. Постелю в зале обеим. А завтра к Люде или к Свете, у Светы дом, четыре комнаты.
— У Светы муж, — ледяным голосом. — Ей неудобно.
— А мне удобно?
— Тебе-то что! Ты дома сидишь!
Я засмеялась. Коротко, как кашлянула.
— Я завуч школы на девятьсот детей. Я сегодня первый день за две недели не работаю.
— Работа, — она махнула рукой. — Бумажки твои.
И тут я поняла главное. Не то, что она меня не уважает. А то, что она меня не видит. Меня для неё нет как отдельного человека. Есть функция: встречает, варит, стирает, отпрашивается. Функция не устаёт, у функции не бывает субботы.
— Я больше так не могу, — сказала я тихо. — Вы не злая, я знаю. Вы привыкли. Но я не буду бегать за творогом, не буду варить суп в свой единственный выходной, не буду отдавать Дашкину комнату и не буду делать вид, что мне удобно, когда мне неудобно.
И вот тут случилось то, чего я не ждала.
Она не разозлилась. Она обиделась. По-настоящему, глубоко, до слёз — как обижается человек, у которого отняли законное.
— Мне моя свекровь и не такое говорила, — сказала она дрожащим голосом. — Я в её доме тринадцать лет прожила, и корову доила, и на всех варила, и молчала. И ничего, не рассыпалась. А ты одну неделю не можешь.
Вот и весь закон. Я терпела — и ты потерпи. Иначе получается, что я терпела зря.
— Я вам не как дочь, Валентина Петровна, — сказала я. — Я вам невестка. Это другое. И это нормально. Просто давайте честно.
Уходили они долго и величественно. Люда собирала сумки и повторяла: «Ир, ну ты чего, ну мы же не думали». Свекровь молчала, шумно дышала и роняла вещи. Уронила зонт. Уронила пакет, пирожки высыпались, я стала собирать, она сказала: «Оставь себе», — таким тоном, что лучше бы прокляла.
В дверях обернулась:
— Я Паше позвоню.
— Позвоните. Обязательно.
Дверь не хлопнула. Она аккуратно закрылась, что гораздо хуже.
На линолеуме остались две чёрные полосы от Людиного чемодана. На кухне холодильник стоял приоткрытый, лампочка горела, из морозилки уже подтекло. На столе — надорванный пакет и салфетка с масляным пятном. На подоконнике моя кружка, чай холодный, с той плёночкой, которая бывает у забытого чая.
И тапки. Розовые, с помпоном, я их сама когда-то купила — «гостевые, для мамы». Она их забыла под вешалкой. Они стояли ровно, носами к двери.
Я закрыла холодильник, вытерла лужицу и села на табуретку прямо там, потому что ноги как-то устали.
Паша приехал в семь. Я по звуку ключа поняла, что он уже знает. Виноватый был ключ.
— Ир.
— На кухне.
Он вошёл, постоял, сел напротив.
— Мама звонила.
— Догадываюсь.
— Ир, ну зачем ты так? Ну пожилой человек. Сказала бы помягче…
«Ну зачем ты так». Я эту фразу от него слышала раз сто. И каждый раз она означала одно: почему ты не проглотила, ты же умеешь.
— Паша. Ты знал в среду.
Он опустил глаза в стол.
— Ну знал.
— Три дня ты знал, что к нам на неделю приедут два человека, и не сказал мне.
— Забыл.
— Нет. — Я говорила ровно и сама этому удивлялась. — Ты не хотел разговора. Тебе было проще, чтобы всё случилось само, без тебя. Ты решил, что я, как всегда, встречу, накрою и промолчу. И знаешь что? Ты правильно рассчитал. Я почти это сделала. Я уже кастрюлю достала.
Он молчал.
— Я не сержусь, что твоя мать бесцеремонная. Ей семьдесят пять, она не переделается. Я сержусь, что ты меня не предупредил. Две минуты, Паша. За три дня.
— Я думал, ты не против будешь…
— Ты не думал. Ты не спросил. Это разные вещи.
Он потёр лицо руками — всегда так делает, когда не знает, что сказать.
— И чего теперь? Мне с матерью ругаться?
— Не ругаться. Разговаривать.
— Так это ж всегда ты…
И осёкся. Сам, я не помогала.
Потому что правда. Все двадцать два года все неудобные разговоры с его роднёй вела я. Я объясняла, почему мы не приедем. Я говорила, что Дашке нельзя столько сладкого. Я отказывала в деньгах, когда денег не было, и потом была жадная Ирина, а он был хороший сын, который бы дал, да жена не велит.
— Да, — сказала я. — Всегда я. Больше не я.
— Ир, я не умею.
— Я тоже не умела. В двадцать один год, когда за тебя выходила, я вообще ничего не умела.
Он сидел большой, растерянный, сорокапятилетний. И мне его было жалко — вот что самое противное. Я поймала себя на том, что хочу сказать: ладно, не мучайся, я сама позвоню, я всё улажу.
Прижала язык к зубам и не сказала.
Это было самое трудное за весь день. Не свекрови отказать. Ему не помочь.
Он ушёл в зал. Включил телевизор, выключил, опять включил. Потом я услышала:
— Мам. Мам, это я. Нет, ты послушай. Мам, я виноват. Я вам сказал приезжайте, а Ире не сказал. Это я. Нет. Нет, она тут ни при чём.
Пауза. Долгая. Я стояла с полотенцем в руках и не двигалась.
— Мам, я вам квартиру сниму на неделю, посуточно. Есть у нас, недалеко от тебя… Мам, ну чего ты сразу… Ну да, я оплачу.
Я стояла и считала: посуточная — тысячи по три, значит двадцать с лишним за неделю. Которых у нас нет, потому что Дашке в одиннадцатый класс — репетиторы, два предмета.
И всё равно не вышла.
Он говорил ужасно. Косо, с этими своими «ну» и «в общем», проваливаясь в паузы, повторяя одно и то же по третьему разу. Так плохо говорил, что у меня чесались руки забрать у него трубку.
В итоге он сказал: «Ладно, мам, ты не обижайся, мы в субботу приедем», — и это было совсем не то, что надо было сказать.
Но он сказал это сам.
Я знаю, что будет дальше. Неделя тишины. Потом Люда напишет что-нибудь мягкое: «Ирочка, давай забудем, мама переживает, ей же годы». Потом позвонит Света и скажет, что мать плачет. Потом на чьём-нибудь дне рождения меня посадят на край стола и будут говорить обо мне в третьем лице: «Ирина у нас теперь строгая». И кто-нибудь из дальней родни спросит Пашу по-мужски: ты у себя в доме хозяин или кто.
И я на много лет стану той, которая выставила свекровь за дверь.
Я перечислила себе это спокойно, как список покупок. Не потому что сильная. Я в среду плакала в машине на парковке у школы, просто от усталости, минут пятнадцать, а потом накрасила ресницы заново и пошла на совещание.
А потому что с той стороны — пересуды и косые взгляды, а с этой — ещё двадцать два года кастрюль в единственный выходной. Когда положишь рядом, выбор простой. Просто раньше никто не предлагал положить рядом.
В десять позвонила Дашка — спросить, можно ли остаться у подруги ночевать.
— Оставайся.
— Мам, у тебя голос странный. Бабушка приезжала, что ли?
— Приезжала.
— И что?
— Уехала.
Дашка помолчала.
— Ты ей сказала? Наконец-то. Мам, ты вообще знаешь, что я её боюсь? Она в прошлый раз мой шкаф разобрала и футболку выкинула, а ты сказала: «Дашка, не заводись, она же от души».
Я это сказала, да. Я много чего такого говорила. «Встань, подай бабушке». «Не спорь». «Потерпи, она пожилая».
Учила её ровно тому, чему меня когда-то научили.
Я вымыла кружку, повесила полотенце на крючок — ровно, как люблю, а не комом, как Паша. Достала из-под пледа книжку, села, открыла сорок вторую страницу. Строчки не складывались, я прочитала абзац четыре раза и не поняла ни слова: в голове вместо текста крутилось «восемьсот тысяч», «за хозяйку», «тебе-то что, ты дома сидишь».
Но сидела. В тех же трико, в той же футболке, на том же диване, где легла в половине второго.
Тапки с помпоном я убрала в пакет и поставила в шкаф. Не выбросила. Просто с проходного места.
Полосу от чемодана сода взяла не до конца. Под вешалкой всё равно осталась серая, и я решила, что завтра попробую содой с уксусом.
