Я старалась не обращать внимания на вибрирующий телефон, так как прекрасно знала, кто звонит. Сын. Я не брала трубку. Не потому, что хотела его наказать, а потому, что знала: стоит только ответить, и мы снова сорвёмся на крик, а после этого тишина между нами станет ещё тяжелее.
В голове крутились одни и те же слова, которые я уже тысячу раз проговорила про себя: «Я не хочу разрушать его семью. Я просто не хочу, чтобы из него делали дурачка». Но он не слышит. Для него я — ревнивая свекровь, которая не может смириться с тем, что сын вырос и выбрал себе жену.
Когда сын впервые привёл её знакомиться, я старалась быть доброй. Честно старалась. Она улыбалась, опускала глаза, говорила тихо, будто боялась лишний раз голос подать. «Скромная», — подумала я тогда и даже порадовалась. А потом внутри что-то царапнуло — будто улыбка у неё была не своей, а выученной, как маска.
Я даже посмеивалась над собой: вот, только статус свекрови получила, и сразу подозрительность полезла. «Ну что ты, — шептала себе, глядя, как они держатся за руки. — Просто ты привыкла, что он только твой. А теперь у него своя жизнь».
Но потом случай всё перевернул. На работе разговорилась с коллегой, Тамарой, рассказала, что сын жениться собирается, имя назвала. Тамара вдруг замерла, ложку над чашкой чая так и не донесла.
https://yaart-web-alice-images.s3.yandex.net/4e9b6a769bb411f1b5da7ee3673230ed:1
— Эта? — переспросила она, будто не веря. — Да ты что, Нина, ты хоть что-нибудь про неё знаешь?
Я пожала плечами:
— Знаю, что сыну нравится. Что ещё надо?
Тамара вздохнула, посмотрела на меня так, будто собиралась сказать что-то тяжёлое, и всё-таки сказала:
— У моей дочки с ней параллель была. Ещё в школе про неё всякое болтали. Говорили, что она… ну, с парнями легко сходилась, да и вообще… не самая надёжная девочка.
Внутри у меня всё сжалось. Я тут же отогнала эти мысли: сплетни, да и кто сейчас вспомнит школьные байки.
— Да ладно, Тамара, столько лет прошло. Может, она изменилась.
— Может и изменилась, — кивнула Тамара, но в голосе не было уверенности. — А может, просто научилась лучше прятать.
После этого я решила присматриваться. Не шпионить, а просто смотреть на неё трезвыми глазами. И то, что я видела, мне не нравилось.
Пахло от неё сигаретами, хоть она и клялась, что не курит. На свадьбе пила так, будто хотела заглушить что-то внутри, и выпила больше сына. А её родители… Я смотрела на них и понимала: эти люди привыкли решать проблемы бутылкой.
А через месяц после свадьбы сын позвонил и радостно выпалил:
— Мам, мы ждём ребёнка! Представляешь? Всё так быстро, но мы счастливы!
Я села на стул, будто ноги подкосились.
— Быстро… — прошептала я. — А до свадьбы вы же говорили, что ничего не было.
Сын даже не задумался:
— Ну, знаешь, всякое бывает. Мы просто не хотели торопиться, а потом… ну, случилось.
«Случилось», — повторила я про себя. И тут же вспомнила про биологию, про сроки, про то, как вообще всё это работает. Но вслух ничего не сказала. Решила: пусть будет так. Пусть я буду той самой подозрительной свекровью, которая накручивает себя. Ради сына я готова была проглотить свои сомнения.
Всю беременность я ходила к ним в гости, улыбалась невестке, спрашивала, как самочувствие, старалась не смотреть косо, не делать замечаний. Даже когда она раздражённо отмахивалась: «Да нормально всё, не надо меня опекать», я кивала и отходила в сторону.
Но когда она родила на восьмом месяце, а ребёнка выписали через три дня с весом три с половиной килограмма, во мне всё взвыло. Я-то знала, как выглядят недоношенные дети: мой племянник родился на седьмом месяце — крохотный, в шапочке, которую можно было надеть на яблоко. А этот малыш был крепким, упитанным, будто спокойно досидел все девять месяцев.
Я не стала бросаться обвинениями. Подождала, пока сын приедет ко мне, села напротив, посмотрела ему прямо в глаза и спокойно сказала:
— Давай сделаем тест ДНК.
Он замер, будто я предложила ему прыгнуть с крыши.
— Что?! — выкрикнул он. — Зачем?!
— Затем, что я переживаю. В роддомах всякое бывает, детей путают. Я всё оплачу. Если я неправа — я извинюсь перед твоей женой. Но я должна знать, что это точно мой внук.
Невестка, которая сидела рядом, тут же разрыдалась:
— Ты хочешь сказать, что я… что я изменяла?! Да как ты можешь?! Мне сейчас нельзя нервничать!
Сын вскочил, лицо пошло красными пятнами:
— Хватит! Ты портишь ей жизнь! Ты хочешь разрушить нашу семью! Если ты ещё раз такое скажешь, внука не увидишь!
Я не повышала голоса. Просто смотрела на сына и не узнавала его.
— Я не хочу ничего разрушать. Я хочу правды. Разве это преступление?
— Правда?! — он почти кричал. — Твоя правда — это подозрения и унижения! Ты не можешь просто порадоваться за нас?
Потом он пришёл ко мне домой, когда невестки не было рядом. Стоял посреди комнаты, сжав кулаки, и выплёскивал обиду, как кипяток:
— Ты её до слёз довела! Она теперь боится даже из дома выходить! Ты специально всё это делаешь, потому что не хочешь, чтобы я был счастлив!
Я слушала и чувствовала, как внутри всё твердеет.
— Счастлив? — тихо переспросила я. — Или просто закрываешь глаза на то, что тебе неудобно видеть? Скажи мне, сын, разве я такая плохая мать, что ты даже не хочешь проверить очевидное?
Он дёрнулся, будто я ударила его:
— Очевидное?! Ты называешь подозрения в адрес моей жены очевидностью?! Да ты просто ревнуешь! Тебе всегда было мало моего внимания, а теперь его стало ещё меньше!
Я покачала головой:
— Если бы я ревновала, я бы не предлагала тест. Я бы просто тихо ненавидела её. А я хочу ясности. И если я неправа, я извинюсь. Но если я права… ты хотя бы будешь знать правду, а не жить в иллюзии.
Он не слушал. Не хотел слышать.
— Всё, мам. Хватит. Больше не поднимай эту тему. Иначе… иначе мы будем редко видеться.
Дверь хлопнула, и в квартире стало тихо. Слишком тихо.
С тех пор мы почти не разговариваем. Он звонит раз в неделю, сухо спрашивает, как дела, я отвечаю так же сухо. Про внука он почти не рассказывает, будто боится, что я снова начну задавать вопросы.
Иногда я сижу вечером, смотрю на старую фотографию, где он ещё маленький, прижимается ко мне и шепчет: «Мам, я тебя люблю». И думаю: неужели я стала для него врагом только потому, что хочу защитить его от обмана?
Может, я и правда слишком подозрительна. Может, я накручиваю себя. Но одно я знаю точно: мать не должна бояться сказать сыну правду, даже если эта правда горькая. Даже если сын эту правду не хочет слышать.
И если когда-нибудь он сам дойдёт до этой мысли, если захочет узнать, кто отец ребёнка, — я буду здесь. Без упрёков, без «я же говорила». Просто рядом. Потому что он мой сын. И я люблю его. Даже когда он смотрит на меня как на чужого человека.
