– Оленька, ты край-то не обрезай, люблю поджаристую корочку, – Валентина Ивановна поправила указательным пальцем съехавшие на переносицу очки в тяжелой роговой оправе.
Она пододвинула ко мне десертную тарелочку с выцветшей перламутровой глазурью и потертой золотой каемкой. Под ногтями у нее, несмотря на тщательное мытье, въелась темная полоска земли, с утра она возилась с рассадой перцев на балконе. Пахло от нее привычно: сердечными каплями, хозяйственным мылом и чем-то неуловимо-пыльным, стариковским.
– Ты сегодня превзошла сама себя, Оленька. Прямо тает во рту.
Нож со скрежетом прошелся по стеклянной форме для запекания. Я подцепила лопаткой кусок пирога и шлепнула его на фарфор. Подушечки моих пальцев почему-то заледенели, а лезвие лопатки мелко-мелко дрожало, выстукивая дробь о край стекла.
Каждое воскресенье, ровно в час дня, мы садились за этот массивный раскладной стол, накрытый плотной клеенкой в блеклых подсолнухах. Слева, над холодильником, монотонно тикали настенные часы. Валентина Ивановна методично жевала, промокая губы бумажной салфеткой, а я смотрела на крошки, рассыпанные по клеенке.
Свекровь была тихой, доброй, не то что у других. И все равно бесила неимоверно! Своей приставучестью, приторностью. Все-то она пыталась быть поближе, похвалить, расспросить, как дела. Ну ей-то какая разница!
Воротник моей шерстяной водолазки вдруг начал колоться и врезаться в шею, словно сел после стирки на два размера. За окном прогромыхал трамвай, заставив дребезжать оконные стекла в старых деревянных рамах, и я поймала себя на том, что задерживаю дыхание, лишь бы не вдыхать этот запах старой квартиры.
Вечером, когда в детской наконец перестали скрипеть пружины двухъярусной кровати, а за Игорем, уехавшим в ночную смену, щелкнул тяжелый замок входной двери, я вышла на балкон.
Накинула на плечи старый пуховик мужа, от которого пахло бензином и дешевыми сигаретами, и набрала номер Верки. Экран смартфона, заляпанный моими же пальцами в креме для рук, тускло светился в темноте.
С Веркой мы сидели за одной партой с восьмого класса, вместе сбегали на вечеринки, вместе провожали ее первого мужа.
– Верка, я сейчас завою, – выдохнула я в трубку. Изо рта вырвалось облачко пара, ноябрь в этом году выдался морозным. Снизу, от мусорных баков, донесся лязг железа и хриплый лай бродячей собаки.
– Она снова весь день стояла у меня над душой. Эта ее манера… ходит, шаркает своими растоптанными тапками, и заглядывает в каждую кастрюлю. Представляешь, сегодня выдает: «Оленька, а почему у тебя на тюле в зале серые разводы? Надо бы в «Белизне» замочить». Я стою, у меня в руках мокрая тряпка, вода с нее капает на линолеум, а она улыбается! Ангел во плоти!
Я перевела дух и продолжила:
— А потом Темке сунула конфету, хотя я сто раз говорила, что у него от шоколада диатез. Мы живем в этой проклятой сталинке, как приживалки на птичьих правах. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. А вчера… вчера она сует мне пять тысяч: «Это Кирюше на зимнюю куртку, а то у вас, наверное, до зарплаты не осталось». Сует так, чтобы Игорь видел! Я как подросток-неудачник.
На том конце провода было слышно только шуршание.
Обычно в таких случаях Верка тут же начинала громко возмущаться, звенеть чайной ложечкой о чашку и говорить: «Да ты что! Ну и змея!». Но сейчас в динамике фоном бормотал телевизор и слышалось тяжелое, прерывистое дыхание подруги.
– Алло, Вер? Ты меня слышишь? Связь пропадает? – я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкие домашние носки.
– Слышу, – Верка выговорила это глухо, без привычной хрипотцы, без сочувствия. – Я тут, Оля. Знаешь, что? Я устала, меня тошнит от этого.
Я замерла. Левая рука, державшая край пуховика, непроизвольно сжалась, сминая жесткую болоньевую ткань.
– Что? В смысле тошнит? Чем ты там отравилась? – я действительно не поняла, пытаясь разглядеть в темноте двора хоть какое-то движение.
– Тобой, Оля. Твоим нытьем. У меня в ушах от него звенит, – отчеканила Верка, и на фоне у нее телевизор вдруг замолчал. – Все, поздно. Мне завтра в смену к восьми. Пока.
В трубке пискнуло, и вызов завершился. Я осталась стоять на промерзшем балконе, глядя на темный экран телефона.
Щеки вспыхнули так, что я зажмурилась.
— У нее, наверное, с Колькой опять скандал, – пробормотала я вслух, растирая озябшие пальцы. – Сорвалась на мне. Ну и черт с ней.
Я плюнула вниз, в темноту двора, резко развернулась и с силой захлопнула за собой балконную дверь.
***
Мы не разговаривали ровно десять дней. Увиделись только на юбилее нашей общей знакомой, Наташки, в ресторане «Золотая подкова». Я приехала минут на сорок раньше, долго парковалась у самого входа, стараясь не задеть бордюр.
Выключила зажигание, поправила в зеркале заднего вида челку.
На мне было платье из плотной бордовой вискозы, которое я забрала из химчистки только вчера. На шее тяжелым, холодным грузом лежала золотая цепь – Игорев подарок на пятидесятилетие.
В фойе пахло жареным мясом, чесноком и каким-то сладким освежителем воздуха. Я сдала пальто в гардероб и столкнулась с Веркой лицом к лицу прямо у зеркала.
Она поправляла дешевую пластиковую заколку в волосах, посмотрела на меня через отражение. Глаза суженные, губы сжаты в тонкую бледную полоску, ни «привет», ни кивка.
Я подошла ближе, чувствуя, как под мышками расплываются темные пятна пота.
– Вер, ты чего трубку тогда швырнула? Я тебе звонила во вторник, ты скинула. Я, вообще-то, не нанималась твои психи терпеть.
Верка повернулась. Оглядела меня с ног до головы, задержала взгляд на золотой цепи, потом на сумке с узнаваемым металлическим логотипом. Усмехнулась, обнажив чуть пожелтевший от сигарет клык.
– Психи она не нанималась терпеть… Пошли покурим, Оля. На улицу выйдем.
Мы вышли на задний двор ресторана, к запасной пожарной лестнице. Под ногами хрустел смерзшийся гравий. Верка достала из кармана куртки мятую пачку «Винстона», долго щелкала зажигалкой: ветер задувал пламя. Закурила, выпустила густую струю дыма мне прямо в лицо.
– Я больше не буду тебя поддерживать, Оль, – начала она, глядя куда-то поверх моего плеча на мигающую неоновую вывеску шиномонтажа через дорогу. – Семь лет. Семь лет ты мне в трубку плачешься, как Валентина Ивановна тебя тиранит, как она не так чашку поставила, не так вздохнула, не так на тебя посмотрела. А теперь давай-ка посчитаем.
– Вер, ты пьяная уже, что ли? – я попыталась сделать шаг назад, чувствуя, как бордовое платье неприятно липнет к вспотевшей спине.
– Замолчи и слушай! – Верка рявкнула так громко, что из-под мусорного бака метнулась тень кошки. – Посмотри на себя. Цепь на тебе – граммов тридцать, не меньше. Сумка за двадцать косарей. На чем ты сейчас приехала? На белом кроссовере. Ваш Игорь получает полтинник. Ты в своей библиотеке – тридцать. Вы живете в стометровой сталинке. Сколько вы за нее платите? За коммуналку? За свет?
– Это квартира Игоря тоже! Он там прописан! – последнее слово вырвалось визгом. Я вцепилась пальцами в ремешок сумки так, что побелели костяшки.
– Это квартира, которую твоя свекровь оплачивает! – Верка выплюнула окурок прямо мне под ноги и раздавила его носком ботинка. – Вы за свет и воду ни копейки не вносите, она сама квитанции оплачивает! Ты сама мне об этом три года назад жаловалась, мол, «опять квитанции на холодильник повесила, как будто попрекает». Помнишь? А я помню. Идем дальше. Машина твоя откуда? Валентина Ивановна продала дачу, чтобы ее купить. Свои шесть соток, где она каждый куст своими руками посадила. И еще свои гробовые с книжки сняла, ты мне сама ревела в трубку, что тебе «стыдно было брать, но на полную комплектацию не хватало». А она не пожалела денег, купила тебе тачку, чтобы «Оленьке было удобно мальчиков в бассейн возить»!
– Я… я вожу!
– Кого ты возишь?! – Верка шагнула ко мне вплотную. От нее пахло табаком и дешевыми мятными леденцами. – Твои «мальчики» каждые выходные у бабки торчат. И все лето напролет. Она с давлением сто восемьдесят стоит у плиты, блины им жарит, рубашки школьные наглаживает. А ты в это время с Игорем на диване валяешься или со мной по телефону треплешься.
В горле пересохло, язык прилип к небу. Мне хотелось оттолкнуть ее, забежать обратно в теплое, светлое фойе, где играла музыка, но ноги не двигались.
– Ей семьдесят два года, Оля. У нее варикоз такой, что вены с палец толщиной, и катаракта. Ей бы лечь и в потолок смотреть в тишине. А она тянет вас, здоровых, лбов. А ты… – Верка презрительно скривила губы, окинув меня брезгливым взглядом. – Ты жрешь ее жизнь и поливаешь ее помоями. Потому что если ты признаешь, что она святая, тебе придется признать, что ты – ленивая, жадная приживалка. Удобно быть жертвой, да, Оль? Очень выгодно.
Верка развернулась на каблуках и пошла к задней двери ресторана, громко хлопнув железной створкой.
Я осталась стоять на улице. Морозный воздух обжигал легкие. Где-то вдалеке завыла сирена. Я провела рукой по шее, золотая цепь вдруг показалась мне острой, царапающей кожу. Я дернула ее, пытаясь ослабить замок, но только сломала ноготь.
В ресторан я не вернулась.
Я забрала в гардеробе пальто, не глядя на гардеробщицу, и села в промерзший салон. В салоне пахло ванильным ароматизатором, который подарила мне свекровь месяц назад. Я вцепилась в кожаную оплетку руля и уставилась в лобовое стекло, по которому медленно ползли крупные, редкие капли начавшегося мокрого снега.
***
Дома было темно, Игорь был на смене, свекровь и дети уже легли спать.
Я провернула ключ в замке на два оборота, щелкнула выключателем. В прихожей, освещенной тусклой желтой лампочкой, висело большое зеркало. Я подошла к нему вплотную, не снимая сапог, стянула с головы шапку.
Волосы примялись, на лбу отпечаталась красная полоса от резинки. Под глазами залегли глубокие, темные тени, а кожа на щеках обвисла, выдавая возраст. Рядом стояла баночка дорогого ночного крема, купленная с последней зарплаты за шесть тысяч рублей.
Можно было на эти деньги мальчикам кроссовки купить, но мне почему-то казалось, что я «заслужила». А мальчики… Им бабушка денег на обувь подкинет.
Я смотрела на свое отражение, слыша, как в тишине квартиры громко, надрывно гудит старый холодильник на кухне. Верка не соврала ни в одном слове.
Я представила, как сейчас в соседней комнате, на диване, спит Валентина Ивановна. Как она, наверное, положила под больные ноги валик из скрученного одеяла. Как она вчера мыла эти проклятые полы в коридоре, опираясь одной рукой о стену.
Что мешало нам уйти?
Да ничего. Снять однушку в хрущевке на окраине, платить за нее сорок тысяч в месяц, покупать макароны по акции и самим возить детей в школу на переполненном автобусе в семь утра. Но тогда не было бы ни золотых цепей, ни кремов за шесть тысяч, ни машины с подогревом сидений.
Я медленно расстегнула замок на цепочке. Золото скользнуло по коже и с тихим звоном упало на деревянную поверхность тумбочки, рядом с баночкой крема.
Следующую неделю я ходила как пришибленная. Машинально варила суп, машинально проверяла уроки у детей. Ночами лежала без сна, уставившись в темный потолок, и прокручивала в голове Веркины слова, пыталась найти, за что зацепиться, что опровергнуть. Не находила.
Потом начинала считать: если продать машину, если взять ипотеку, если Игорь возьмет дополнительные смены… Цифры не сходились – вернее, сходились, но так, что становилось тошно. Потом злилась на Верку: легко ей говорить, она в собственной двушке с Колькой живет, ей никто не указывает.
Потом вспоминала, как Валентина Ивановна стояла у плиты, жарила оладьи для мальчиков и вытирала пот со лба тыльной стороной руки в коричневых пигментных пятнах. И злость куда-то девалась, а вместо нее приходило что-то тяжелое, тупое, от чего хотелось сжаться в комок.
К концу недели я поняла, что больше не могу заходить на кухню, не опуская глаза, когда свекровь достает из кошелька деньги на продукты.
Утром, когда Игорь вернулся с ночной смены, я стояла у плиты.
На сковородке пузырилось подсолнечное масло, жарилась докторская колбаса. Игорь, шаркая растоптанными тапками, стянул через голову пропахшую машинным маслом водолазку и бросил ее на стул. Почесал заросший щетиной подбородок.
– Что-то ты рано сегодня встала. Кстати, все забываю спросить, как вы там посидели тогда у Наташки.
Он плюхнулся на табуретку, потянулся за банкой растворимого кофе и с хрустом открутил пластиковую крышку. Я выключила газ, сковородка продолжала шипеть. Я повернулась к нему, вытирая руки о вафельное полотенце.
– Я не осталась на банкет. Игорь, не насыпай кофе. Положи ложку.
Он замер с чайной ложкой, занесенной над чашкой, коричневые гранулы посыпались на клеенку.
– Оль, ты чего? Заболела? Лицо серое какое-то.
Я села напротив него, деревянная табуретка скрипнула подо мной.
– Нам надо переехать. Мы съезжаем от твоей матери.
Он моргнул раз, другой, высыпал кофе в кружку.
– Куда съезжаем? Ты опять начинаешь? Что мать тебе опять сказала? Не так посмотрела? Ну потерпи ты, Оль, она старая уже, у нее свои заскоки…
– Она ничего мне не сказала, – слова выходили сухими, скрипучими, будто чужие. Я положила ладони на стол. – Она вообще ничего мне не делала плохого. Мы живем за ее счет, Игорь. Мы взрослые люди, а мы сидим в ее квартире, ездим на машине, купленной за ее дачу, и жируем ее пенсию.
– Да с чего ты взяла?! – Игорь ударил кулаком по столу так, что ложечка в пустой кружке звякнула. – Мать сама захотела дачу продать! Ей тяжело туда ездить было!
– А мы радостно эти деньги забрали! – я подалась вперед. – У нас нет своей квартиры. И не будет, если мы не пошевелимся. Я продаю машину, этих денег хватит на первый взнос по ипотеке. Возьмем двушку в панельке.
Игорь смотрел на меня так, словно у меня на лбу вырос третий глаз. Он сглотнул, кадык на его худой шее дернулся.
– Ипотеку? Под такие проценты? Оль, ты сдурела? Нам платить по пятьдесят тысяч в месяц придется. На что мы жить будем?
– На то, что заработаем. Будем брать подработки. Ты смены дополнительные возьмешь, я репетиторством займусь. Мальчиков заберем, Валентине Ивановне нужен покой.
– Тебе Верка в голову нагадила, да? – Игорь швырнул ложку на стол. – Я ее знаю, змею. Нажралась и давай учить жизни. А ты уши развесила!
– При чем тут Верка? – я почувствовала, как у меня загорелись щеки, но выдержала его взгляд. – Посчитай сам, сядь и посчитай, сколько мы матери твоей должны. Она для нас дачу продала, Игорь, а мы ей даже спасибо не сказали, мы это как должное приняли.
Игорь молчал, долго смотрел на рассыпанные по скатерти гранулы кофе. Потом медленно встал, будто у него ныла поясница.
– Бред, – глухо сказал он и вышел из кухни.
***
Он не разговаривал со мной три дня. На четвертый я нашла его на балконе – он курил, уставившись на крыши соседних домов.
– Я посмотрел квартиры, – сказал он, не оборачиваясь. – Двушки есть ничего такие. Хреновые, на самом деле, это я приукрасил, но варианты все же есть. – Он затянулся и щелчком отправил бычок вниз. – Только мать побереги, ничего не говори. Я сам ей скажу.
***
Мы собирали вещи полтора месяца. В квартире пахло картоном и широким скотчем, который с мерзким визгом отрывался от рулона.
Машину я продала всего неделю, перекупщику, уступив в цене двести тысяч. Деньги отнесли в банк. Пока оформляли ипотеку, искали квартиру, ждали документы, прошел почти месяц.
Валентина Ивановна плакала. Когда мы выносили в коридор последние баулы с зимними вещами, она сидела на табуретке в кухне, сжимая в руках скомканный носовой платок, и пила успокоительное из стеклянного пузырька.
Кирюша стоял в дверях детской, прижимая к себе школьный рюкзак, смотрел молча, только губы подрагивали.
– Мам, а мы к бабе Вале приезжать будем?
– Каждые выходные, – сказала я и отвернулась, чтобы он не видел моего лица.
Я подошла к свекрови. Опустилась на колени прямо на затоптанный линолеум, не обращая внимания на то, что пачкаю джинсы. Я взяла ее руки в свои.
– Мам… – я впервые за семнадцать лет брака назвала ее так. Слово скрежетнуло в горле, но вышло наружу. – Мам, простите меня. Вы ничего плохого не сделали. Вы все для нас отдали. Просто… нам пора самим о себе заботиться. Вы спите теперь подольше, не вскакивайте в шесть утра кашу варить. И рассаду сажайте, сколько хотите, мы весь балкон вам под нее освободили.
Она шмыгнула носом, поправила свои тяжелые очки свободной рукой и неуверенно погладила меня по голове.
– Оленька… да как же вы там… на пятом этаже, без лифта-то…
– Справимся. Мы теперь сами справимся.
***
Сейчас мы живем в двухкомнатной панельке в спальном районе. По утрам здесь пахнет жареным луком из вентиляции, а за стеной часто плачет соседский ребенок. Вода из крана течет ржавая, пока не сольешь.
По вечерам у меня гудят ноги после работы и стояния у плиты, потому что готовить теперь приходится каждый день на четверых. Я езжу на работу на автобусе, там всегда давка, и пахнет мокрыми пуховиками.
Но каждое утро, ровно в шесть тридцать, я выхожу на свой крошечный, не застекленный балкон.
Опираюсь локтями на холодные металлические перила, держу в руках кружку с дешевым растворимым кофе. Смотрю, как внизу дворник в оранжевом жилете скребет лопатой заледеневший асфальт, слушаю шум просыпающейся трассы. Ветер задувает под халат, обжигает кожу, но я стою и пью этот горький, горячий кофе.
И каждый глоток кажется мне самым вкусным из всего, что я пробовала в своей жизни.
