— Горько! — закричали гости, и Лена почувствовала, как что-то холодное скользнуло по спине.
Не от счастья. От того, что Пашка смотрел не на неё.
Он смотрел на Катьку Воронову — подружку невесты в розовом платье, которая стояла у окна и улыбалась в телефон. Лена перехватила этот взгляд случайно, как перехватывают чужое письмо — не хотела, но уже прочла.
— Горько! Горько! — не унимались за столами.
Пашка повернулся к ней, растянул губы.
— Ну что, жена? — и поцеловал её так, как целуют на публику. Быстро. Правильно. Как галочку ставят.
Лена улыбнулась. Отпила шампанского. Поставила бокал.
— Пашуль, — сказала она тихо, наклонившись к нему, — что-то мне нехорошо. Пойду на минуту.
— Иди, иди, — он уже разворачивался к соседу по столу.
В коридоре было тихо. Лена прислонилась к стене, закрыла глаза. Ресторанный гул доносился приглушённо — смех, звон посуды, чья-то тётка заводила про «а помните, как молодые познакомились».
Телефон завибрировал.
Незнакомый номер. Лена нажала на зелёную кнопку просто потому, что нужно было за что-то держаться.
— Алло?
— Вы Лена? Лена Крутова? — голос был женский, напряжённый, будто человек долго собирался с духом.
— Да. А кто это?
— Меня зовут Марина. Я… я не знаю, как это сказать. Павел — он мой муж. Мы в разводе только восемь месяцев, но у нас дочь. Ей три года. Он вам говорил про дочь?
Лена не ответила. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле пожарного щита напротив. Белое платье, фата, букет в руке — всё как надо. Невеста. Красавица. Дура.
— Алло? — Марина ждала.
— Нет, — сказала Лена. — Не говорил.
— Я так и думала. Он и алименты не платит уже полгода. Я не хотела звонить, честное слово. Подруга уговорила. Сказала — ты имеешь право знать. Простите, что в такой день.
— Ничего, — Лена услышала свой голос как чужой. — Спасибо, что позвонили.
Она нажала отбой. Постояла. Букет был тяжёлый — белые пионы, Пашка сам заказал, говорил, что пионы это серьёзно, не какие-нибудь там гвоздики. Она сунула его под мышку, как авоську с картошкой, и пошла обратно в зал.
За столом Пашка что-то рассказывал — смеялся, жестикулировал. Катька Воронова смотрела на него от окна. Пашкина мать Валентина Степановна пила компот и поджимала губы — она с самого начала была против Лены, называла её «городская», хотя оба жили в одном районе.
Лена села на своё место. Взяла вилку.
— Ну ты как? — Пашка покосился на неё между репликами.
— Отлично, — сказала Лена. — Паш, у тебя есть дочь?
Вилка в его руке замерла.
— Что?
— Дочь. Три года. От Марины. Есть?
Пашка посмотрел на неё, на соседа по столу, снова на неё. Опустил голос:
— Ты откуда… это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Лен, потом поговорим, да? Люди сидят, неудобно.
— Людям неудобно, — повторила она. — Понятно.
Пашкина мать через два стула почувствовала что-то — повернулась, посмотрела на невестку с привычной подозрительностью:
— Что случилось?
— Всё хорошо, Валентина Степановна, — сказала Лена. — Праздник же.
И улыбнулась так, что та отвернулась, не очень уверенная.
Тамада объявил конкурс. Гости загремели стульями, засмеялись. Пашка встал — он любил конкурсы, любил быть в центре. Лена смотрела на него, пока он шёл к сцене.
Красивый. Улыбчивый. Умеет нравиться людям.
Три года. Девочка. Алименты не платит.
Где-то в сумке завибрировал телефон снова — наверное, Марина. А может, ещё кто. Лена не стала доставать.
Конкурс закончился. Пашка вернулся к столу довольный, с каким-то призом — смешной кружкой, на которой было написано «Лучший муж». Поставил перед Леной.
— Во! Это тебе.
— Спасибо.
— Лен, ну хорош дуться. — Он сел, придвинулся ближе. — Я объясню всё потом. Это старая история, там всё сложно было.
— Три года девочке.
— Тише ты.
— Я тихо, Паш. Я очень тихо.
Он взял её за руку — привычным жестом, которым всегда успокаивал. Раньше это работало. Лена смотрела на его пальцы на своей руке и думала о том, что эти же руки, наверное, держали другого ребёнка. Или нет? Он вообще держал её?
— Мариша была до тебя, — сказал он, не глядя. — Мы год как расстались, когда я с тобой познакомился. Ну, почти год.
— Восемь месяцев развод.
— Ну восемь. Какая разница.
— Ребёнок есть — вот разница.
Пашкина мать снова повернулась. На этот раз она явно что-то слышала — сидела с напряжённой спиной, как антенна.
— Паша, — позвала она. — Всё нормально?
— Нормально, мам.
— Лена, ты чего такая бледная?
— Жарко, — сказала Лена. — Платье плотное.
Валентина Степановна поджала губы — не поверила, но промолчала. Налила себе ещё компота. За столом напротив Катька Воронова что-то писала в телефоне, улыбалась экрану.
Лена посмотрела на неё.
— Паш, — сказала она всё так же тихо, — а Катя знала про Марину?
Пауза была короткой. Но она была.
— С чего ты взяла?
— Ты на неё смотришь весь вечер.
— Лен, ты ревнуешь на собственной свадьбе? Это несерьёзно.
— Может, и несерьёзно, — согласилась она. — Наливай.
Он налил шампанского. Она выпила. Кружка «Лучший муж» стояла между ними, как маленький глупый памятник чему-то, что уже не случится.
В туалетной комнате было тихо и пахло дешёвыми освежителями — клубника с химией. Лена стояла у зеркала и смотрела на своё лицо. Тушь пока держалась. Хорошая тушь, стойкая, специально брала.
Дверь открылась. Вошла Катька.
Увидела Лену — и на секунду замерла. Совсем чуть-чуть. Но Лена заметила.
— О, ты здесь, — сказала Катька. — А я тебя ищу, тамада хочет невесту.
— Подождёт тамада.
Катька подошла к зеркалу рядом, достала помаду. Розовая, яркая. Начала красить губы — медленно, старательно, глядя только на своё отражение.
— Кать, — сказала Лена, — ты знала про его дочь?
Помада остановилась.
— Какую дочь?
— Ты слышала меня.
Катька убрала помаду в сумочку. Повернулась. Посмотрела на Лену с таким выражением, с каким смотрят на человека, которому сейчас придётся сказать что-то неприятное, но который сам виноват, что раньше не спросил.
— Лен, ну он же говорил, что у него всё сложно было в прошлых отношениях.
— Это не ответ.
— Я думала, ты знаешь.
— Нет, Кать. Не знала.
Катька вздохнула. Прислонилась к раковине, скрестила руки.
— Ладно. Да, знала. Он рассказал мне месяца три назад. Попросил не говорить тебе — сказал, сам скажет после свадьбы, когда всё устаканится.
— После свадьбы, — повторила Лена.
— Лен, он нормальный мужик, просто запутался. Марина сама виновата, она его пилила постоянно, вот он и ушёл. Ребёнок — это да, но он разберётся.
— Три года не разбирается.
— Ну…
— И алименты не платит.
Катька замолчала. За дверью было слышно, как тамада что-то кричит в микрофон, гости хохочут. Праздник шёл своим ходом.
— Ты моя подруга, — сказала Лена. — Восемь лет.
— Лен, не надо так.
— Как — так? Я просто говорю факт.
— Я не хотела тебя обидеть. Я правда думала, что ты знаешь. Ну или что это неважно — дело прошлое, девочка маленькая, Паша её даже не видит почти.
— Вот именно, — сказала Лена.
Она поправила фату. Взяла с полочки свой букет, который зачем-то притащила с собой. Повернулась к выходу.
— Лен, ты куда? — Катька дёрнулась за ней.
— В зал. Куда ещё.
— Ты не будешь скандалить?
— А зачем скандалить, Кать? Ты же сказала — он нормальный мужик.
Катька не нашлась что ответить. Лена вышла.
В коридоре она остановилась. Прислушалась к себе — как к больному зубу, проверяешь, болит ещё или уже нет. Болело. Но не так, как должно было. Не плакалось, не дрожалось. Внутри было что-то другое — твёрдое, холодное, очень спокойное.
Она достала телефон. Нашла номер Марины, с которой час назад поговорила первый раз в жизни.
Написала одно сообщение: Я всё знаю. Он заплатит. Я прослежу.
Отправила. Убрала телефон.
И пошла в зал.
Тамада как раз объявлял конкурс для молодожёнов — надо было угадать, кто в семье будет главным. Пашка уже стоял у сцены, держал табличку, лыбился на весь зал.
— А вот и наша невеста! — тамада ткнул микрофоном в сторону Лены. — Прошу, Леночка!
Гости захлопали. Лена улыбнулась — широко, красиво — и пошла к сцене. Встала рядом с Пашкой. Он покосился на неё — проверял настроение, как температуру щупают тыльной стороной ладони.
— Нормально? — тихо, одними губами.
— Отлично, — так же тихо.
— Итак! — тамада поднял микрофон. — Кто в доме хозяин? Поднимите таблички!
Пашка поднял — «Я». Лена подняла — «Я».
Зал засмеялся, захлопал. Валентина Степановна одобрительно кивнула — наконец-то невестка показала характер, не тряпка.
— О, оба хотят командовать! — тамада веселился. — Ну, молодые, как делить будете власть?
— Договоримся, — сказал Пашка в микрофон. — Мы люди мирные.
— Мирные, — согласилась Лена. И взяла микрофон у тамады — тот не ожидал, чуть не выронил. — Можно я скажу тост? Раз уж микрофон в руках.
Тамада растерянно кивнул. Пашка посмотрел на неё — и что-то в его лице дрогнуло. Почуял.
Лена повернулась к залу. Сто двадцать человек смотрели на неё — родня, друзья, коллеги, соседи. Пашкина мать с компотом. Катька у окна, вся белая. Марина сегодня сюда не приедет — она в другом городе, с трёхлетней девочкой, которую Лена никогда не видела.
— Дорогие гости, — сказала Лена, и голос не дрогнул. — Я хочу сказать кое-что важное. Не тост даже. Просто слова.
Зал притих. Хорошая тишина — внимательная.
— Я сегодня узнала, что у моего мужа есть дочь. Три года. Я не знала об этом до сегодняшнего дня.
Тишина стала другой.
— Лена, — Пашка шагнул к ней, — не надо.
— Паш, я тихо. Ты же просил тихо.
Он остановился. Зал не дышал.
— Я не буду устраивать сцену, — продолжила она. — Это не тот день и не то место. Но я хочу, чтобы все здесь присутствующие знали одну вещь. — Она посмотрела на Валентину Степановну. — Вы все желали нам счастья сегодня. Искренне, я верю. Так вот. Счастье — это когда человек рядом не прячет от тебя целую жизнь.
Валентина Степановна поставила стакан с компотом.
— Что происходит? — громко спросила она.
— Мама, молчи, — бросил Пашка.
— Это ты молчи! — Валентина Степановна встала. — Что за дочь? Какая дочь?!
— Мам, я сказал — не сейчас!
— Не сейчас?! На свадьбе — не сейчас?! А когда?!
Зал загудел. Кто-то из Лениной родни привстал — дядя Серёжа, здоровый, с красным лицом, смотрел на Пашку нехорошо. Подруги за столом переглядывались, шептались.
Катька у окна смотрела в телефон. Только в телефон.
— Леночка, — Пашка взял её за локоть, — пойдём выйдем, поговорим по-человечески. Ну не здесь же.
— Мы уже поговорили, — она мягко освободила руку. — В машине ехали — не поговорили. В загсе стояли — не поговорил. За столом сидели — не поговорил. После свадьбы, говоришь, собирался?
— Лен…
— Её зовут как? Девочку?
Пашка молчал.
— Как зовут твою дочь, Паша?
— Соня, — сказал он тихо.
— Соня. — Лена кивнула. — Красивое имя.
Она положила микрофон на край сцены. Сняла с запястья браслет — тонкий, золотой, Пашкин подарок на помолвку — и вложила ему в руку.
— Я не развожусь с тобой сегодня, — сказала она. — Это долго и некрасиво. Но я уезжаю. Прямо сейчас.
— Куда?! — Валентина Степановна перешла на крик. — Ты с ума сошла, девка?! Это свадьба!
— Была свадьба, — поправила Лена.
Она спустилась со сцены. Пошла к своему столу, взяла сумку. Остановилась у Катькиного места.
— Кать, — сказала она, — позвони Марине. Скажи, что я серьёзно насчёт алиментов. Ты знаешь, мой дядя Серёжа юрист.
Катька подняла глаза от телефона. Ничего не сказала.
Лена пошла к выходу. Дядя Серёжа молча встал и пошёл за ней.
На улице было прохладно. Май, вечер, пахло тополями и чьим-то шашлыком из соседнего двора. Лена остановилась у ступенек, подняла лицо к небу. Фата мешала — она стянула её, смяла в руке.
— Машину вызвать? — дядя Серёжа встал рядом.
— Вызови, пожалуйста.
Он молча достал телефон. Не спрашивал ничего — просто стоял рядом, большой и надёжный, как всегда стоял с детства, когда что-то шло не так.
Дверь ресторана хлопнула. Выскочил Пашка — без пиджака, галстук набок.
— Лена, стой. Выслушай меня.
— Я слушаю.
— Я хотел сказать. Честно. Просто не знал как.
— Три года не знал как.
— Ну… да. — Он провёл рукой по волосам. — Я боялся, что ты уйдёшь.
— Вот и ушла.
— Лен. — Он шагнул ближе. — Я тебя люблю. Это правда.
Она посмотрела на него. На белую рубашку, на растерянное лицо, на руки, которые не знали куда деться. Он не врал сейчас — наверное. Люди часто любят и врут одновременно, это не противоречие.
— Я тебе верю, — сказала она. — И всё равно ухожу.
— Почему?!
— Потому что ты не спрятал от меня дочь. Ты спрятал от меня себя. Настоящего.
Пашка открыл рот. Закрыл.
Подъехала машина — серая, тихая. Дядя Серёжа открыл дверь.
— Леночка, — позвал он.
Она пошла к машине. На полпути остановилась, обернулась.
— Паш, позвони Соне. Завтра. Не послезавтра.
Он стоял у ступенек — с браслетом в руке, в мятой рубашке, один. Смотрел на неё.
Лена села в машину. Бросила фату на соседнее сиденье — белая, мятая, уже ненужная. Дядя Серёжа сел рядом, захлопнул дверь.
Машина тронулась.
За окном проплыл ресторан с горящими окнами — там ещё гремела музыка, кто-то смеялся, тамада не сдавался. Праздник жил своей жизнью.
Лена смотрела прямо перед собой.
— Куда едем? — спросил дядя Серёжа.
Она подумала секунду.
— Домой. Чай поставлю.
Дядя Серёжа кивнул. Отвернулся к окну — и она заметила, что он улыбается. Тихо, едва заметно.
— Правильно, — сказал он. — Чай — это дело.
