— Куда прёшь?! Не видишь — занято!
Нина Семёновна шлёпнула сумку на сиденье раньше, чем мужчина успел до него добраться. Тот попятился, бормоча что-то под нос.
Вагон был набит битком. Цепной маршрут — так его называли местные — шёл из города через пять деревень, последней из которых была Вихляевка. Конечная. Богом забытая.
— Мам, ну зачем ты так? — Оля протиснулась следом, прижимая к себе пакет с пирогами. — Мог сесть, ничего страшного.
— Ничего страшного?! — Нина Семёновна уставилась на дочь. — Три часа в дороге, и ты хочешь, чтобы я стояла?
— Я не это имела в виду.
— А что ты имела? Ты вообще в последнее время много чего имеешь в виду, да только не говоришь.
Оля промолчала. Поставила пакет на полку. Села у окна.
Автобус — здесь почему-то все называли его автобусом, хотя это был старый дизельный вагон на колёсах — дёрнулся и пополз вперёд.
— Едем, значит, — сказала Нина Семёновна и поджала губы.
— Едем.
— К Галке едем. Которая тебя терпеть не может.
— Мам.
— Что — мам? Правда же. Она тебя с пятого класса не любит. С тех пор как ты её Вася из-под носа увела.
— Я никого не уводила. Мы просто дружили.
— Дружили! — Нина Семёновна фыркнула. — Знаю я вашу дружбу. Вася потом сам к тебе побежал, а Галка так и осталась ни с чем. Думаешь, она это забыла?
— Это было тридцать лет назад.
— Обиды не стареют, Оленька. Это ты молодая, не понимаешь ещё.
Женщина напротив — в пуховике цвета кофе с молоком — незаметно переставила сумку поближе к ногам. Нина Семёновна это заметила.
— Чего прячете? — повернулась она. — Не трогаю я ваше добро.
Женщина отвернулась к окну.
— Все такие нервные стали, — пробормотала Нина Семёновна. — Едешь, никого не трогаешь.
Оля закрыла глаза.
За окном тянулись поля. Серые, ноябрьские. Где-то вдали чернела полоска леса.
— Пироги-то не помнёшь? — Нина Семёновна кивнула на верхнюю полку.
— Не помну.
— Там с капустой и с яйцом. Галка любит с яйцом, я помню ещё.
— Мам, ты сказала, что она тебя терпеть не может. Зачем тогда пироги везёшь?
— Затем. — Нина Семёновна сложила руки на коленях. — Потому что я не Галка. Я пришла — значит, с пирогами. Так нас воспитывали.
Оля открыла глаза. Посмотрела на мать.
— Она позвонила тебе сама?
— Сама.
— И что сказала?
Нина Семёновна помолчала. Поправила шарф.
— Сказала, что Вася вернулся.
Оля не ответила. Только пальцы чуть сжали ремень сумки.
— Тридцать лет как ушёл — и вернулся, — продолжила мать, не глядя на дочь. — Прямо к Галке на порог. С чемоданом. Седой весь, говорит, больной.
— И она его приняла?
— А куда деваться. Не выгонять же.
Вагон качнулся на повороте. Женщина в пуховике едва не упала с сиденья, схватилась за поручень.
— Вот именно, — сказала Нина Семёновна, глядя на неё. — Держаться надо крепче. Жизнь — она такая. Качнёт — и не предупредит.
На третьей остановке в вагон ввалилась баба Шура — соседка Галки, которую Нина Семёновна знала ещё с тех времён, когда ездила сюда к свекрови.
— Нинка! — Баба Шура плюхнулась напротив, не спрашивая. — Ты куда? К Галке?
— К ней.
— Ну и правильно. — Баба Шура развязала платок. — Там такое творится, Нин. Такое.
— Говори уже, не тяни.
— Вася-то её. — Баба Шура понизила голос, хотя весь вагон и так уже слушал. — Он ведь не просто так вернулся. Он с долгами вернулся. Большими.
Оля повернулась от окна.
— Какими долгами?
— А ты кто? — Баба Шура прищурилась.
— Дочь моя, — отрезала Нина Семёновна. — Говори.
— Квартиру продал. Там, в городе. Все деньги — в какое-то дело вложил, дело лопнуло. И теперь люди приходят. Нехорошие люди, Нин.
Нина Семёновна медленно выдохнула.
— А Галка знает?
— Теперь знает. Он сам сказал. Вчера вечером. Она мне в десять ночи звонила, я трубку едва взяла.
— И что она?
— Плакала. — Баба Шура пожала плечами. — Что ещё. Приняла его, пожалела, а он вот с чем явился.
Оля смотрела на мать. Нина Семёновна смотрела в окно.
— Пироги с собой взяла? — спросила баба Шура.
— С капустой и яйцом.
— Правильно. — Баба Шура одобрительно кивнула. — С пустыми руками в такой дом нельзя.
Вихляевка встретила их раскисшей дорогой и покосившимся забором у галкиного дома. Калитка была открыта.
— Пришли, — сказала Нина Семёновна.
Оля остановилась у порога.
— Мам. Ты понимаешь, зачем она тебя позвала? Не меня. Тебя.
— Понимаю.
— И зачем мы тогда здесь?
Нина Семёновна толкнула калитку.
— Затем, что когда-то я забрала то, что ей было дорого. Пусть случайно, пусть сама не хотела. Но забрала. — Она шла по тропинке, не оборачиваясь. — Теперь она позвала. Значит, иду.
В сенях пахло старым деревом и луком. Галка стояла у плиты — худая, с собранными в пучок волосами. Услышала шаги, обернулась.
Они смотрели друг на друга секунды три. Молча.
— Пироги привезла, — сказала наконец Нина Семёновна и поставила пакет на стол.
Галка опустила взгляд на пакет. Подняла снова.
— Зачем приехала, Нин?
— Ты позвала.
— Я позвала, потому что больше некого. — Голос у неё был ровный, но руки на полотенце сжались. — Все разъехались. Дети в городе. Сама знаешь.
Из комнаты донёсся кашель. Тяжёлый, надрывный.
— Там он? — спросила Нина Семёновна.
— Там.
— Давно кашляет?
— С приезда. — Галка отвернулась к плите. — Говорит, простыл. А я смотрю на него и думаю — не простыл он, Нин. Другое там.
Оля тихо села на табуретку у двери.
— Гал, — сказала Нина Семёновна. — Долги — это решаемо. Я знаю людей, которые могут помочь с бумагами. Чтобы не наседали.
— Не надо мне твоих людей.
— Тогда зачем звала?
Галка резко поставила кастрюлю.
— Затем, что ты его знала другим! — Голос наконец сорвался. — Я тридцать лет помнила, что он любил тебя, а не меня. Думала, это и есть причина всего. Что я второй выбор. Что поэтому и уехал. — Она вытерла угол глаза быстрым злым движением. — А теперь он лежит в той комнате и даже не спрашивает, где ты. Понимаешь? Не спрашивает. Значит, и не любил никого. Ни меня. Ни тебя.
В кухне стало очень тихо.
Нина Семёновна медленно сняла пальто. Повесила на крючок у двери.
— Чайник ставь, — сказала она. — Пироги есть будем.
Чай пили молча. Галка разрезала пирог, положила себе кусок, пожевала.
— С яйцом, — сказала она.
— Ты любишь с яйцом.
— Помнишь ещё.
— Помню.
Оля сидела чуть в стороне, обхватив кружку ладонями. Смотрела то на мать, то на Галку. Две женщины за одним столом — и тридцать лет между ними, как стена, которую никто не собирался ломать. Просто обе сделали вид, что её нет.
Из комнаты снова донёсся кашель.
Галка не пошевелилась.
— Не пойдёшь? — тихо спросила Оля.
— Схожу. Попозже. — Галка отломила ещё кусок. — Никуда не денется.
Нина Семёновна допила чай. Поставила кружку.
— Гал. Если что нужно — звони. Не в следующий раз, не когда совсем прижмёт. Сразу звони.
Галка посмотрела на неё долго. Без злости уже. Просто смотрела.
— Ты изменилась, Нин.
— Постарела.
— Нет. — Галка покачала головой. — Просто стала другая.
Нина Семёновна встала. Надела пальто. Кивнула Оле.
На улице Оля догнала мать у калитки.
— Мам. Ты её простила?
Нина Семёновна застегнула пуговицу.
— Не за что мне её прощать. Это она меня прощала. Тридцать лет.
Они пошли к остановке. Последний вагон до города уходил через двадцать минут
