— Мам, мы говорили о дресс-коде.
Валентина Петровна стояла в прихожей и расстёгивала пальто. Пуговицы были знакомые, ещё советские, с рельефным якорем. Пальто она отдала на вешалку сама, не дожидаясь, пока Андрей потянется к нему, и посмотрела на сына. Он стоял в полутора шагах от неё. Костюм серый, галстук цвета мокрого асфальта. Сорок два года. Виски уже тронуло сединой.
— Я слышала, Андрюша. Я в кофте.
— Я вижу, что в кофте.
Кофта была голубая, вязаная, с небольшим вытянутым воротом. Валентина Петровна связала её сама, лет двенадцать назад, когда ещё хорошо видела без очков. Манжеты чуть пообтрепались. Но кофта была чистая, выглаженная и сидела хорошо.
— Андрей, я приехала с другого конца города. На двух автобусах. На вечер глядя. Я в чём успела.
— Но я же звонил. Я предупреждал.
— Ты звонил позавчера в одиннадцать вечера.
Из глубины квартиры появилась Кира. Валентина Петровна видела её третий раз в жизни. Платье у невестки было чёрное, плотное, с золотой застёжкой на плече. Лак на ногтях такого цвета, будто окунули пальцы в тёмную воду.
— Добрый вечер, Валентина Петровна, — сказала Кира. Голос ровный. Ни тепла, ни холода. Просто звук.
— Добрый, Кирочка.
— Проходите. Гости уже собираются.
Валентина Петровна прошла в гостиную. Квартира была дорогая, это чувствовалось сразу, даже не глазами, а как-то иначе. Воздух здесь был другой. Тихий, отстоявшийся. Пахло духами «Северное сияние» и ещё чем-то. Деревом, наверное. Паркет был светлый, почти белый, и ни одной царапины на нём.
Гостей было уже человек восемь. Мужчины в пиджаках, женщины в платьях. Никто не посмотрел на Валентину Петровну дольше, чем на долю секунды, а потом отвернулись обратно к своим разговорам. Она подошла к краю стола, нашла себе место у окна и тихо села.
За окном темнело. Район был новый, дома высокие, фонари редкие.
Андрей встал у камина и что-то объяснял двум мужчинам с похожими бородками. Руками показывал. Увлечённо. Он всегда так делал, с детства, когда что-то рассказывал. Руки у него говорили отдельно от слов. Это Валентина Петровна в нём любила.
— Вы мама Андрея Витальевича? — спросила пожилая дама рядом.
— Да. Валентина Петровна.
— Очень приятно. Я Нина Аркадьевна, кафедра сравнительного языкознания. Ваш сын — наш гордец, знаете ли. Светлая голова.
— Знаю, — сказала Валентина Петровна.
Она не стала добавлять ничего.
За столом начали рассаживаться. Кира командовала тихо, без суеты. Валентина Петровна оказалась с краю, рядом с молодым человеком, который всё время смотрел в телефон. Ей принесли бокал с водой. Хлеб был белый, нарезанный тонко. Она взяла кусочек и положила на тарелку.
Андрей встал. Все замолчали.
— Друзья, рад вас всех видеть здесь. Сегодня я хочу представить вам в неформальной обстановке то, над чем работал последние три года. Это теория линейного кода. Метод дешифровки протоязыков через последовательное разворачивание символьных рядов.
Он говорил хорошо. Гладко. Слова шли одно за другим, как бусины на нитке. Гости слушали, кивали. Кира смотрела на него с таким видом, будто слушала любимую музыку.
Валентина Петровна ела хлеб маленькими кусочками и слушала сына.
Он объяснял теорию минут двадцать. Суть была простая. Древний язык, по его мнению, строился по линейному принципу. Символ за символом, как бусины. Разложи в правильном порядке и получишь смысл. Для этого он предлагал алгоритм. Красивый. Стройный. Как архитектурный чертёж.
Валентина Петровна слушала и думала.
Потом она отложила хлеб.
— Андрюша, — сказала она негромко.
Он не услышал. Продолжал.
— Андрей.
Он обернулся. В глазах мелькнуло раздражение.
— Мам, подожди, пожалуйста.
— Я подожду. Но ты говоришь о линейной структуре. А протоязыки не линейны.
Тишина. Нина Аркадьевна чуть наклонила голову.
— Мам, — произнёс Андрей, и голос у него стал другим. Твёрдым. — Я понимаю, что ты хочешь помочь. Но ты не лингвист.
— Я не лингвист. Я говорю о структуре кода.
— Мам, не надо.
— Андрей…
— Мама, пожалуйста.
Последнее слово было сказано так, что она замолчала. Не потому что испугалась. Просто поняла, что продолжать здесь бессмысленно. Пока бессмысленно.
Она взяла бокал с водой. Сделала глоток. За окном совсем стемнело.
Молодой человек рядом наконец убрал телефон и посмотрел на неё с лёгким любопытством.
— Вы говорите, структура кода? — спросил он тихо.
— Да.
— Вы занимались кодами?
— Занималась, — сказала Валентина Петровна.
И больше ничего не добавила.
Андрей тем временем перешёл к схемам. На большом экране появились таблицы, столбцы символов. Гости смотрели. Задавали вопросы. Андрей отвечал с удовольствием. Кира периодически улыбалась нужным людям в нужный момент. Она это умела.
Валентина Петровна смотрела на экран и думала о своём.
В 1985 году ей было тридцать пять лет. Андрюше пять. Он тогда уже умел читать, быстро. Она ему книжки подсовывала всякие, не детские даже. Он не жаловался, читал. Сидел за кухонным столом и водил пальцем по строчкам.
Она работала тогда в закрытом институте. Занималась протоколами шифрования. Проект назывался «Сфинкс». Название дали не случайно. Задача была такая, что даже внутри института мало кто понимал, в чём она состоит.
Состояла она вот в чём. Был один нерушимый протокол. Международный. Его использовали уже лет двадцать. Считалось, что взломать его нельзя.
Валентина Петровна его взломала.
Не сразу. Полтора года работы. Она тогда почти не спала. Андрюша рос, ел кашу, ходил в садик. Она варила кашу, отводила в садик, и шла в институт.
Потом её вызвали. Сказали, что есть возможность продолжить работу за рубежом. Совместная программа. Серьёзные люди. Серьёзные возможности.
Но ребёнка выпустить не могут. Секретный допуск. Её выпустят, ребёнок останется.
Она спросила, сколько времени. Ей сказали, что не знают. Может, два года. Может, пять. Может, больше.
Она отказалась.
Ей потом объяснили, мягко и с сочувствием, что это, конечно, её выбор, но карьера в этом направлении закрыта. Секретность работы означала, что публиковать ничего нельзя. Имя засекречено. Никаких конференций, никаких статей, никаких коллег за пределами их маленького отдела.
Она согласилась.
Варила кашу. Водила Андрюшу в садик. Потом в школу. Потом провожала в институт.
Теперь он стоял у камина в дорогом сером костюме и рассказывал о линейных кодах.
Она смотрела на его руки. Они всё ещё говорили отдельно от слов.
Около девяти часов вечера в прихожей послышался голос. Кира вышла встречать. Через минуту вернулась вместе с высоким пожилым мужчиной. Волосы белые, очки тонкие, пальто он снял сам и аккуратно повесил на спинку стула.
— Борис Сергеевич! — Андрей шагнул навстречу. Голос у него изменился. Стал осторожным, как у студента.
— Здравствуй, Андрей. Прости, задержался.
Борис Сергеевич был человеком известным. Настолько известным, что даже в академических кругах его произносили без фамилии. Просто «Борис Сергеевич». Криптограф, математик, лингвист в одном лице. Восемьдесят один год. Работал до сих пор.
Он сел за стол. Взял воды. Посмотрел на экран со схемами.
— Продолжай, — сказал он Андрею.
Андрей продолжил. Но теперь говорил чуть быстрее. И руки двигались иначе.
Валентина Петровна смотрела на Бориса Сергеевича.
Она его знала. Не лично. Но знала. В восьмидесятых его имя ходило в их институте как-то особенно. Не громко, а тихо, осторожно, как что-то очень ценное носят в кармане, стараясь не трясти.
Борис Сергеевич слушал Андрея внимательно. Иногда кивал. Один раз достал из кармана карандаш и что-то написал на салфетке.
Андрей закончил. Пауза.
— Вопросы? — спросил он.
— Один, — сказал Борис Сергеевич.
Все посмотрели на него.
— Ты на каком основании предполагаешь линейность?
— На основании анализа символьных рядов в корпусе текстов.
— Каких текстов?
— Протошумерских. Линейное Б. Ранний эламский.
— Понятно, — сказал Борис Сергеевич. И замолчал.
Это молчание было плохим знаком. Нина Аркадьевна, судя по лицу, это тоже понимала.
— Борис Сергеевич, вы видите какое-то противоречие? — осторожно спросил Андрей.
— Не противоречие, — сказал старик. — Я вижу неверную посылку. Ты начал с ошибки и построил на ней красивое здание. Архитектура хорошая. Фундамент неверный.
Кира чуть повела плечом. Никто больше не шевелился.
— Почему неверный? — спросил Андрей. Голос стал ровным. Это был профессиональный голос, тот, которым он умел скрывать всё, что думал на самом деле.
— Потому что протоязыки не линейны. Ни один из тех, что ты перечислил. Символ в них не несёт смысл сам по себе. Он несёт смысл в отношении к соседним символам, к месту, к контексту, к уровню вложения. Это фрактальная структура. Ты её разворачиваешь как линию, а она устроена как… — он помолчал, подбирая слово, — как дерево. Ветви внутри ветвей.
Тишина стала плотнее. Молодой человек рядом с Валентиной Петровной осторожно поставил бокал.
— Это дискуссионная точка зрения, — сказал Андрей.
— Нет, — ответил Борис Сергеевич просто. — Это математика.
Андрей открыл рот. Закрыл. Посмотрел на экран, будто ища там поддержку.
Валентина Петровна не смотрела на сына. Она смотрела в скатерть. Скатерть была белая, льняная, без единого пятна.
Она думала о том, что сказала ему это сама. Час назад. Теми же словами, другими, но теми же. И он её перебил.
Не потому что считал её неправой. Она это поняла сразу. Он её перебил, потому что она была мамой в старой кофте. Среди людей в пиджаках и чёрных платьях.
Это другая история. Это не о знании. Это о чём-то другом.
— Андрей Витальевич, — сказал кто-то из гостей примирительно, — ну, может быть, стоит…
— Нет, нет, — Андрей поднял руку. — Я слушаю. Борис Сергеевич, я готов к критике. Но мне кажется, вы упрощаете.
— Я упрощаю? — Борис Сергеевич посмотрел на него с выражением, которое не было ни злым, ни добрым. Просто удивлённым. — Хорошо. Возьми любой фрагмент из твоего корпуса. Первый попавшийся.
Андрей повернулся к экрану. Нашёл нужный файл. Вывел таблицу. Строки символов.
— Вот, — сказал он. — Фрагмент протошумерского текста. Хозяйственная табличка, приблизительно три тысячи лет до нашей эры.
Борис Сергеевич поднялся, подошёл к экрану. Без очков, близко.
— Так, — сказал он. — Вот этот символ. Что твоя система говорит о нём?
— Маркер единицы счёта.
— А вот этот?
— Маркер категории.
— А вот этот, который ты в свою систему вообще не включил?
Пауза.
— Он… нечитаемый. Неидентифицированный.
— Он не нечитаемый, — сказал Борис Сергеевич. — Он модификатор уровня вложенности. Он меняет смысл предыдущих двух символов целиком. Не дополняет. Меняет. У тебя его нет в системе, потому что линейный код его не видит. А фрактальный видит.
Андрей молчал.
— Понимаешь теперь? — спросил старик без злобы.
— Понимаю, — сказал Андрей. И это прозвучало так, как будто ему было очень трудно произнести это слово.
Борис Сергеевич вернулся на своё место. Взял воду. Выпил. Огляделся по сторонам. И тут его взгляд остановился.
На Валентине Петровне.
Она сидела там же, где сидела весь вечер. У края стола, у окна. Руки сложены на скатерти. Кофта голубая, чуть пообтрепавшаяся на манжетах.
Борис Сергеевич смотрел на неё несколько секунд. Потом спросил:
— Простите, как вас зовут?
— Валентина Петровна, — сказала она.
— Фамилия?
— Зорина.
Что-то изменилось в его лице. Не сильно. Едва заметно. Как меняется поверхность воды, когда бросаешь камешек не рядом, а далеко. Почти незаметно, но рябь идёт.
— Зорина, — повторил он. — Валентина Петровна Зорина.
— Да.
— Вы работали в закрытом институте в восьмидесятых.
Это был не вопрос. Он говорил утвердительно.
— Работала.
— Проект «Сфинкс».
За столом стало тихо. По-другому тихо, не так, как было, когда Борис Сергеевич критиковал Андрея.
Андрей смотрел на мать. Кира смотрела на Андрея. Нина Аркадьевна осторожно поставила вилку.
— Да, — сказала Валентина Петровна. — Проект «Сфинкс».
— Господи, — тихо сказал Борис Сергеевич. — Я искал вас двадцать лет.
— Зачем? — спросила она просто.
— Потому что то, что вы сделали в восемьдесят шестом году, я до сих пор не могу повторить. Ни я, ни мои коллеги. Мы знаем результат. Мы не знаем метод.
Молодой человек рядом с Валентиной Петровной смотрел на неё широко открытыми глазами. Андрей побледнел. Или это показалось. Трудно было сказать при этом освещении.
— Метод несложный, — сказала Валентина Петровна. — Просто нужно правильно понять, что такое вложенность.
— Именно, — сказал Борис Сергеевич. — Именно. Именно в этом всё дело.
Он встал. Обошёл стол. Подошёл к ней. Протянул руку.
— Борис Сергеевич Громов.
— Я знаю, кто вы, — сказала она. Пожала руку.
— А я вас не знал. Имя было засекречено.
— Да. Так получилось.
Он поставил рядом свободный стул и сел. Близко, как садятся, когда хотят говорить вполголоса.
— Расскажите мне. Пожалуйста. Хотя бы в общих чертах. Про вложенность.
Валентина Петровна посмотрела на него. Потом на экран с таблицей. Потом на сына.
Андрей стоял у камина. Он не подходил к ней. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, чего она не умела назвать. Не сердилась. Просто смотрел.
— Можно я возьму бумагу? — спросила она.
Кира молча встала, принесла блокнот и ручку.
— Спасибо, — сказала Валентина Петровна.
Она открыла блокнот. Написала несколько знаков. Обычных, не шумерских. Просто условных обозначений.
— Смотрите, — сказала она Борису Сергеевичу. — Вот символ. Один. В линейной системе он один раз прочитан и всё. Закрыт. Но в фрактальной системе он открывает… вот так скажем. Уровень.
— Уровень вложенности.
— Да. И внутри этого уровня всё, что находится рядом, приобретает другой вес. Не другой смысл, именно другой вес. Представьте, что вы читаете слово. И вдруг понимаете, что оно стоит курсивом. Смысл буквально тот же самый. Но весит иначе. Меняет всё.
Борис Сергеевич смотрел в блокнот.
— Курсив как метаинформация, — сказал он.
— Именно. Только в протоязыках это не курсив. Это определённые символы, которые мы привыкли считать пунктуацией или декоративными элементами. А они не декоративные. Они структурные. Они открывают и закрывают уровни.
— И это давало возможность взломать протокол?
— Это дало мне возможность понять, что протокол ошибочно воспринимался как линейный. А он был фрактальным. Как только я поняла, что ищу не следующий символ, а следующий уровень, всё встало на место.
Борис Сергеевич долго молчал.
— Как вам хватило терпения, — сказал он наконец. Не вопросительно.
— Некуда было торопиться, — ответила она.
Это была правда, хотя и не вся.
Андрей медленно подошёл и сел с другой стороны от неё. Не напротив. Рядом.
Он молчал. Она не смотрела на него. Писала в блокноте, отвечала на вопросы Бориса Сергеевича.
— Вот здесь, — она показала на экран. — Тот символ, который Борис Сергеевич назвал модификатором уровня. Он закрывает предыдущий уровень и открывает следующий. Не как знак препинания. Как… как дверь. Ты не знаешь, что за дверью, пока не откроешь. Но сама дверь меняет то, что ты только что прочёл.
— Можете расшифровать этот фрагмент? — спросил Борис Сергеевич.
— Могу попробовать. Это хозяйственная табличка. Зерно, вероятно. Или скот.
Она взяла блокнот. Начала медленно разбирать символы один за другим, но не по горизонтали, а по уровням. Каждый раз, когда встречался модификатор, она делала отступ. Уровень за уровнем.
За столом никто не разговаривал.
Гости, которые совсем недавно переговаривались о своём, теперь тоже смотрели на блокнот. Или делали вид, что смотрят.
Кира стояла у стены. Прямая, с ровной спиной. Лак на ногтях не поменялся. Но выражение лица стало другим. Чуть более тихим.
Минут через десять Валентина Петровна подняла голову.
— Вот, — сказала она. — Приблизительно так. Это учёт зерна для трёх хозяйств. Указано место хранения, указан период, указан ответственный, предположительно имя. Этот знак здесь может быть именем или должностью. Скорее всего, должностью. Нечто вроде «хранитель» или «старший».
Борис Сергеевич взял блокнот. Изучал молча минуты три.
— Это совпадает с тем, что получили ассирийцы из Берлина, — сказал он наконец. — Они работали над этим фрагментом восемь месяцев. Машинными методами.
— Когда знаешь структуру, быстрее, — сказала Валентина Петровна.
— Когда знаешь структуру, — повторил он. И посмотрел на неё так, как смотрят на что-то, что долго искали и не ожидали найти. Без пафоса. Просто внимательно.
Андрей рядом молчал.
Потом кто-то предложил кофе. Кира кивнула, пошла на кухню. Нина Аркадьевна заговорила с мужчиной в бородке. Общий разговор понемногу вернулся. Но уже другой. Тише.
Борис Сергеевич и Валентина Петровна разговаривали.
Сначала он спрашивал. Потом она спрашивала. Потом они говорили вместе, перебивая друг друга, переставляя слова, не договаривая фраз, потому что второй уже понял и кивал.
Это было что-то такое, чего давно не было в её жизни. Лет тридцать, наверное. Когда говоришь и не надо объяснять, что такое вложенность, что такое уровень, что такое фрактальная структура.
В институте так бывало. Потом институт закрыли. Людей разошлись кто куда. Она ушла на пенсию, когда Андрею было двадцать восемь. Он уже заканчивал аспирантуру.
Потом были годы обычной жизни. Огород у сестры под Коломной. Книги. Кроссворды, хотя кроссворды давно наскучили. Кошка Муська, которой теперь уже нет. Автобус, поликлиника, магазин.
И вот теперь человек напротив говорил с ней о вложенности. И понимал.
— Валентина Петровна, — сказал Андрей.
Она обернулась.
Он сидел с опущенными руками. Кофе перед ним стоял нетронутым. Он смотрел на скатерть, потом поднял глаза.
— Я веду себя неправильно сегодня, — сказал он.
Она ждала.
— Я… когда ты заговорила, я испугался.
— Чего?
— Не знаю. Что ты скажешь что-то, что я не смогу объяснить. Что-то, что… — он остановился.
— Что разрушит твою теорию, — сказала она.
— Да.
— Она не твоя теория, Андрюша. Это твоя работа. Работу можно исправить.
— Я не так с тобой поступал. Я грубо тебя…
— Грубо, — согласилась она. — Перебил. При людях.
— Прости.
Она посмотрела на него. Сорок два года. Виски седые. Руки, которые в детстве водили пальцем по строчкам.
— Я не сержусь, — сказала она.
— Но?
— Нет никакого «но», Андрей. Я не сержусь. Просто… — она подбирала слово. Не нашла нужного. Взяла другое. — Просто жаль.
— Чего жаль?
— Что нам редко бывает нужно говорить о том, что интересно.
Он не ответил.
Борис Сергеевич вернулся с двумя чашками кофе «Золотая россыпь». Одну поставил перед Валентиной Петровной.
— Значит, так, — сказал он, садясь. — У меня в марте конференция в Санкт-Петербурге. Международная. Криптолингвистика. Вы должны быть там.
— Я?
— Вы. Я понимаю, что прошло много лет. Я понимаю, что вы давно не в академической среде. Но то, что вы мне сейчас объяснили за двадцать минут, это именно то, чего там не хватает. Там умные люди. Хорошие. Но они не видят структуру. Они видят символы.
— Это большая разница, — согласилась она.
— Огромная. Вы поедете?
Она подержала чашку в руках. Кофе был горячий, пах хорошо.
— Подумаю, — сказала она.
— Не «подумаю». Да или нет.
Она засмеялась. Тихо, но по-настоящему.
— Нахал, — сказала она.
— Да, — согласился он. — Восемьдесят один год, а всё нахал. Что поделать.
— Да, — сказала она. — Поеду.
Время было уже почти одиннадцать, когда гости начали расходиться. Нина Аркадьевна пожала Валентине Петровне руку. Молодой человек, который весь вечер сидел рядом, представился напоследок. Оказался аспирантом, Дима. Сказал, что будет очень рад, если она когда-нибудь расскажет подробнее о методе.
— Приходите на лекцию, — сказал ему Борис Сергеевич. — В марте. Вот тогда и расскажет.
Дима кивнул очень серьёзно.
Кира собирала посуду. Андрей помогал, молча. Они переговаривались на кухне, негромко.
Валентина Петровна надела пальто сама. Борис Сергеевич ждал её в прихожей. Он тоже надевал пальто, тёмно-синее, хорошего сукна.
— Вам куда? — спросил он.
— В Выхино. На метро.
— Я вас довезу. У меня машина с водителем.
— Неудобно.
— Удобно. Мне в ту сторону.
— Вам в какую сторону?
— В нужную, — сказал он.
Она снова засмеялась.
Андрей вышел из кухни.
Он стоял в дверях гостиной и смотрел на мать. Пальто у неё было застёгнуто. Сумка на плече. Голубая кофта чуть виднелась у ворота.
— Мам, — сказал он.
— Да.
— Ты… ты поедешь с Борисом Сергеевичем?
— Да.
— Я бы тебя отвёз.
— Ты оставайся с гостями. Там ещё посуда.
— Мам.
Она посмотрела на него. Он стоял, и руки у него были опущены. Не двигались. Это было непривычно.
— Всё хорошо, Андрюша, — сказала она.
— Я правда прошу прощения.
— Я слышала.
— Ты мне простила?
Она подумала секунду. Не потому что не знала ответа. Просто хотела ответить точно, без лишнего.
— Я не умею на тебя долго обижаться, — сказала она. — Так устроена. Это, наверное, мой недостаток.
— Нет, — сказал он.
— Ну вот, ты сам так говоришь. Значит, недостаток. — Она застегнула верхнюю пуговицу. Якорь на пуговице был чёткий. — Позвони завтра. Вечером. Расскажешь, как прошёл вечер.
— Как прошёл?
— Ну как. Что люди говорили. Что думаешь делать с теорией.
Он молчал.
— Теория хорошая, Андрей, — сказала она. — Архитектура красивая. Борис Сергеевич прав, фундамент надо пересмотреть. Но это не значит, что надо всё выбрасывать. Это значит, что надо поставить на другое основание.
— Ты поможешь?
Она надела перчатки.
— Позвони завтра вечером, — повторила она.
Борис Сергеевич открыл дверь. В подъезде было прохладно.
Они вышли. Дверь за ними закрылась.
Андрей стоял в прихожей один. Из кухни доносился звук воды. Кира мыла посуду.
Он стоял и смотрел на закрытую дверь.
За всю его сорокадвухлетнюю жизнь он не спрашивал её почти ни о чём. Он знал, что она работала. Что работа была засекреченная. Что она не очень об этом говорила. Он как-то решил для себя, что это была обычная канцелярская работа в закрытом учреждении. Шифровальщица. Что-то в этом роде.
Он так и не спросил.
Он не спросил, что именно она делала. Почему не уехала за границу, хотя могла. Что за проект «Сфинкс». Откуда Борис Сергеевич её знает, точнее, знает её имя, её работу, хотя никогда с ней не встречался.
Он не спросил ни о чём.
Сегодня перебил её при людях, потому что испугался. Она права. Испугался. Что она скажет что-то умное. Что люди посмотрят на неё, а не на него. Что его теория рассыплется раньше, чем Борис Сергеевич успеет это сделать сам.
Как будто его теория была важнее.
Он стоял в прихожей и думал об этом.
Из кухни вышла Кира с полотенцем в руках.
— Ты чего здесь стоишь? — спросила она.
— Так.
— Она уехала?
— Да.
Кира посмотрела на него. Потом на закрытую дверь. Потом снова на него.
— Борис Сергеевич её знает? — спросила она.
— По работе. Давно.
— По какой работе? Она же была…
— Я не знаю, — сказал Андрей. — Я не знаю, по какой работе.
В этом признании было что-то такое. Что-то, что Кира не стала трогать. Она просто кивнула и ушла обратно на кухню.
Андрей постоял ещё немного.
Потом взял телефон. Нашёл контакт «Мама». Смотрел на него секунд десять. Убрал телефон.
Завтра вечером. Она сказала завтра вечером.
В лифте, пока они спускались, Борис Сергеевич сказал:
— Знаете, что меня всегда поражало в проекте «Сфинкс»? Мы получили результат. Взломанный протокол. Мы использовали его годами. Но кто это сделал, как это сделал, об этом ничего. Ноль. Имя засекречено, метод засекречен. Мы пользовались инструментом, не зная, кто его создал.
— Это нормально, — сказала Валентина Петровна.
— Для вас это нормально?
Она подумала.
— Я привыкла. Андрюша тогда был маленький. Мне некогда было расстраиваться.
— А потом?
— Потом он вырос. Вошёл в академическую среду. Стал профессором. Это ведь хорошо.
— Хорошо. Но вы отдали ему свою карьеру.
— Не отдала, — поправила она. — Выбрала.
Лифт остановился. Они вышли в холл. Портье кивнул им. Снаружи была машина, тёмная, спокойная.
— Это большой выбор, — сказал Борис Сергеевич. — Женщина с таким умом.
— Борис Сергеевич, — сказала она. — Вы не женаты?
— Вдовец. Двадцать лет как.
— Значит, вы понимаете, что некоторые вещи не измеряются карьерой.
Он открыл дверь машины. Она села. Он сел с другой стороны.
Водитель спросил адрес. Валентина Петровна назвала. Тихая улица, старый район, пятиэтажка. Четвёртый этаж, лифта нет. Она привыкла.
Они ехали молча несколько минут.
Потом Борис Сергеевич сказал:
— В марте конференция три дня. Пятница, суббота, воскресенье. Вам нужно подготовить доклад. Минут на двадцать, тема — фрактальные структуры в протоязыках. Я вас включу в программу.
— Я не выступала публично лет тридцать.
— Знаю. Но вы помните, как это делается?
— Наверное.
— Вот. «Наверное» — это уже «да». Когда человек говорит «нет», он говорит «нет». Когда говорит «наверное», значит, может.
— Нахал, — повторила она.
— Да, — согласился он. — Это моё главное достоинство.
Она смотрела в окно. Город плыл мимо. Огни, машины, деревья без листьев. Ноябрь.
Она думала о том, что завтра надо будет позвонить сестре. Рассказать. Сестра не поверит. Скажет «ты выдумываешь». Всегда так говорит. Потом поверит и спросит, как одеться на конференцию.
Она подумала, что надо связать новую кофту. Эта немного устала. Хотя нет. Эта ещё хорошая.
Она подумала об Андрее. О том, как он стоял в прихожей с опущенными руками, и руки у него не двигались. Это было непривычно. Он всегда двигал руками.
Она не сердилась на него. Это правда. Она действительно давно не умела на него сердиться. Наверное, потому что слишком хорошо помнила его маленьким. Как он водил пальцем по строчкам. Как ел кашу. Как боялся темноты, но не признавался, и она делала вид, что не замечает.
Сорок два года. Взрослый. Профессор. Умный. Просто испугался сегодня.
Люди иногда пугаются.
Машина остановилась.
— Приехали, — сказал водитель.
Дом был знакомый. Кирпич с разводами от дождей. Окна светятся в половине. Тополь у подъезда, старый, кривой.
— Спасибо, — сказала Валентина Петровна.
— Я провожу вас до подъезда, — сказал Борис Сергеевич.
— Не надо. Я сама.
— Понял.
Она взяла сумку. Потянулась к ручке двери.
— Валентина Петровна.
Она обернулась.
— Я очень рад, что попал сегодня на этот ужин, — сказал он.
Она посмотрела на него. Восемьдесят один год. Белые волосы. Очки тонкие. Умный человек.
— Я тоже рада, — сказала она.
Вышла. Дверь машины закрылась. Машина постояла секунду и тихо уехала.
Она пошла к подъезду. Ноябрь, земля была твёрдой и пахла чем-то прелым, хорошим. Листья давно убрали, но запах остался.
Четвёртый этаж.
Она открыла дверь квартиры. В коридоре горел маленький ночник. Она оставляла его всегда, когда уходила вечером. Чтобы возвращаться не в темноту.
Сняла пальто. Повесила. Сняла перчатки. Поставила чайник.
Пока закипал, она сидела за кухонным столом и смотрела на стену. Там был старый календарь с репродукцией. Зимний лес, белый, с синими тенями. Она давно собиралась его снять, да всё забывала.
Чайник закипел. Она налила себе чашку.
Взяла с полки тетрадь. Старую, в клетку. Нашла чистую страницу. Написала сверху: «Конференция. Март. Фрактальные структуры».
Подумала.
Написала ниже: «Начать с вложенности. Объяснить на простом примере. Потом символы».
Отложила ручку. Взяла чашку обеими руками.
Завтра вечером позвонит Андрей. Она возьмёт трубку. Они поговорят.
А пока была тихая ночь, горячий чай и чистая страница.
В дорогой квартире на другом конце города Андрей сидел за столом после того, как Кира легла спать. Перед ним стояла чашка с остывшим кофе.
На экране ноутбука открыта была его таблица. Схемы. Линейные ряды.
Он смотрел на них долго.
Потом закрыл файл.
Открыл новый документ. Написал вверху: «Фрактальный подход».
Пальцы замерли над клавиатурой.
Он не знал, с чего начать. Он не знал метод. Он знал только, что линейный код не работает, и что где-то, в другом конце города, женщина в голубой вязаной кофте знает, как должно быть правильно.
Он мог бы позвонить прямо сейчас.
Но она сказала завтра вечером.
И это значило, что сейчас надо подождать.
Он закрыл ноутбук. Погасил свет. Встал у окна. Город был внизу, большой, светящийся.
Он думал о том, что никогда не спрашивал её, что за проект «Сфинкс». Он думал об этом и понимал, что не спрашивал потому, что считал её просто мамой. Просто женщиной в голубой кофте, которая приехала на двух автобусах. Просто человеком, которому надо было помочь с пальто и посадить у окна подальше от важных гостей.
Это была его ошибка. Другая ошибка. Не та, что в теории.
Та, что в теории, можно исправить.
Эту труднее.
Он стоял у окна и молчал. В квартире было тихо. Кира спала. Посуда была вымыта.
Когда умные люди говорят, умным людям надо слушать.
Он этого не сделал.
Остаток ночи он молчал.
И это было, наверное, правильным.
