Маршрутка дёрнулась на повороте, и я схватилась за поручень. За окном мелькнул серебристый бок «Калины» с вмятиной на заднем крыле – той самой, которую Глеб обещал выправить ещё в прошлом году. Машина стояла у кирпичной пятиэтажки на другом конце города. Ни наш район, ни автосервис, где Глеб работал мастером-приёмщиком.
Я нажала кнопку. Двери раскрылись на следующей остановке.
Зачем я вышла? Что собиралась увидеть? Наверное, хотела ошибиться. Хотела, чтобы вмятина оказалась другой формы, чтобы всё объяснилось и я поехала бы дальше – домой, ставить чайник, как каждый вечер.
Было начало шестого. Март, промозглый воздух, лужи вдоль бордюра. Я перешла дорогу и встала у газетного ларька – отсюда подъезд просматривался целиком. Достала телефон, открыла рабочий чат. Буквы прыгали перед глазами, и я тут же убрала телефон обратно. Подтянула хвост – привычка с базы, где волосы должны быть убраны. Резинка стянула туже, кожа на висках натянулась, и стало чуть легче. Когда голова стянута, мысли не расползаются.
Глеб вышел через двенадцать минут. Я не засекала – просто считала машины, проехавшие мимо. Девять легковых, два грузовика. Потом дверь подъезда открылась.
Не один.
Женщина шла рядом, в бежевом пуховике до колен. Глеб придерживал ей дверь локтем – так же, как когда-то для меня, лет пятнадцать назад. Она что-то сказала. Он улыбнулся. Не рабочей кривоватой усмешкой, которую я знала, – другой. Мягкой. Даже нос его – чуть сдвинутый влево, сломанный ещё в молодости – на секунду показался мне чужим.
Я развернулась и пошла к остановке.
Следующую маршрутку ждала семь минут. Ехала тридцать. Поднялась на четвёртый этаж, повернула ключ. Кухня – пустая, плита – холодная. Как всегда. Двадцать лет я прихожу домой первой. Ни разу за это время ужин не был готов к моему приходу.
Я включила чайник и села за стол. В голове стояла тишина. Ни злости, ни слёз – просто факт. Как пересортица на базе: вскрыла ящик, а внутри не то, что в накладной.
***
На оптовой базе я работала товароведом одиннадцатый год. Принимала партии, проверяла сертификаты, сверяла документы с тем, что привезли. Если товар приходил с дефектом – не скандалила. Заполняла акт, отделяла бракованное, отправляла на списание. Процедура.
Вторник начался с двух фур из Краснодара. Помидоры в первой были крепкие, ровные. Во второй я нашла четыре ящика гнили посередине палеты – кто-то уложил их между нормальными, надеясь, что не докопаюсь. Докопалась. Составила акт, позвонила поставщику.
– Тамара Сергеевна, партия двести семнадцать, четыре ящика – брак.
– Рай, ну давай скидочку сделаем, – зачастила Тамара. – Зачем возвращать? Спишем тебе двадцать процентов.
– Не надо скидку. Акт уже составлен. Забирайте или спишу.
Так проще. Факт – бумага – решение. Без уговоров, без торга.
В обед Лида из соседнего отдела подсела ко мне в столовой. Она всегда садилась напротив и листала телефон – фотографии внуков, рецепты, чьи-то свадьбы.
– Рай, – сказала Лида, отламывая булку. – А я вчера Глебову машину видела. У тех пятиэтажек за рынком. Далеко же от его сервиса, нет?
– Может, к клиенту ездил.
– Может, – она пожала плечами. – Странно просто. Он же у тебя домосед. Ладно, смотри, что внучка нарисовала.
Протянула телефон. Дом, дерево, солнце с лучами. Я кивнула. Лида убрала телефон и вернулась к булке.
После обеда я проверяла партию яблок. Каждое брала в руку, поворачивала: мятое – в сторону, с пятном порчи – в другую, целое – в ящик. И поймала себя на мысли, что всю жизнь занимаюсь этим. На работе – товар. Дома – надежды. Хорошее оставляла, порченое откладывала, уговаривала себя: обойдётся, не расползётся.
Расползлось. Может, ещё можно было что-то склеить, запечатать, отложить? Нет. С гнилью так не работает – ни на базе, ни дома.
Вечером Глеб пришёл в восемь. Переоделся, сел к телевизору. Я разогрела ему щи, поставила тарелку. Он ел, я мыла посуду. Мы и до понедельника разговаривали мало. Короткие фразы, бытовые: «хлеб кончился», «завтра стирка», «кран подтекает».
– Свет в ванной тускнеет, – сказал Глеб, не отрываясь от экрана.
– Лампочку поменяй.
– Гляну в выходные.
Я кивнула и ушла в комнату.
Какие выходные. Какая лампочка. Лет двадцать назад Глеб попробовал пожарить яичницу. Женьке тогда было два года – она сидела в высоком стульчике и хохотала, глядя, как отец скребёт пригоревший белок лопаткой. Он тогда тоже рассмеялся, а я убрала за ним и больше не просила. С тех пор – ни разу.
Среда выдалась тяжёлой. На базу привезли сахар с поддельными сертификатами, и я полдня разбиралась: звонила в лабораторию, сверяла номера партий, писала служебную записку. Когда документы не сходятся – нервничать бесполезно. Надо собрать бумаги и действовать по порядку.
В перерыве я сидела в подсобке одна. На столе лежал мой рабочий блокнот – толстый, в клеточку. Туда я записывала номера накладных, телефоны водителей, пометки. Я открыла чистую страницу и написала:
1. Квартира – на Женю. Дарственная.
2. Нотариус.
3. К пятнице.
Три пункта. Почерк ровный, как в акте приёмки. Без восклицательных знаков, без подчёркиваний. Перечитала. Вырвала страницу по линии перфорации, сложила вдвое и убрала во внутренний карман куртки.
А что мне ещё оставалось? Кричать? Бить тарелки? Двадцать шесть лет назад, когда мы расписались, Глебу было двадцать четыре, мне – двадцать два. Квартиру ему мать оставила – двушку в панельном доме на четвёртом этаже. Наследство, его личная собственность. Мы въехали сразу после свадьбы. Я тогда думала – временно, потом заработаем на своё.
Не заработали. В случае развода я ушла бы с чемоданом. А Женя – ей двадцать два, снимала комнату с подругой за двенадцать тысяч в месяц. Работала продавцом в магазине стройматериалов, училась заочно. Каждый месяц я переводила ей пять тысяч – больше с моей зарплаты не получалось.
Квартира на Женю – не месть. Гарантия. Глеб мог уйти завтра, через месяц, через год. И Женя осталась бы ни с чем. А так у дочери будет жильё. Своё. Не зависящее от того, кому её отец улыбается чужой мягкой улыбкой у чужого подъезда.
Четверг я провела на автомате. Приняла масло, списала просроченную муку, закрыла недельный отчёт. Тело работало, руки перебирали накладные, голова – отдельно, в ровной плотной тишине. Решение уже было принято. Оставалось положить лист на стол.
По дороге домой я позвонила Жене.
– Мам, привет! Что-то случилось? – она всегда спрашивала так. Я звонила ей редко, обычно писала.
– Ничего. Слушай, ты завтра к двум сможешь отпроситься?
– Попробую. А зачем?
– Папа решил квартиру на тебя оформить. Нужно к нотариусу вместе подъехать.
Пауза. Я слышала, как Женя дышит – тихо, с присвистом, привычка с детства.
– Мам, вы серьёзно? Какую квартиру?
– Папину. Он так решил.
– А он… знает? – голос дочери стал осторожным.
– Знает. К двум сможешь?
– Смогу. Но мам, это как-то…
– Утром адрес скину. Всё, Жень, мне на остановку.
Нажала отбой.
Соврала ли я? Глеб ещё не видел листа. Но квартира – его. И решение – тоже его. Я только написала три пункта на бумаге.
***
Он пришёл в половине восьмого. Я слышала из комнаты привычную цепочку: щелчок замка, шорох куртки на крючке, стук ботинок о коврик. Потом шаги на кухню, звяканье крышки, гудение микроволновки. Ровные знакомые звуки.
Я сидела на диване с книжкой. Не читала – водила глазами по строчкам. В кармане домашней кофты лежал сложенный лист. Одна страница, четверть грамма. Но тяжелее бумаги я ещё ничего в жизни не носила.
Микроволновка пискнула. Глеб сел за стол. Стук ложки о тарелку: раз, два, три. На четвёртом я встала.
Вошла на кухню. Он поднял голову – щи дымились, ложка замерла. Я достала лист из кармана. Развернула. Положила на стол рядом с солонкой. Подтянула хвост – пальцы нашли резинку, затянули туже. И вышла.
До комнаты три шага. Я села обратно на диван. Открыла книжку на случайной странице.
Тишина.
Потом стул скрипнул. Шаги. Глеб встал в дверном проёме. Лист в правой руке. Лицо побелело, скулы заострились.
– Рай.
Я перевернула страницу.
– Рая. Ты серьёзно?
Молчание.
– Мы же можем поговорить, – он запнулся. – Ну… обсудить.
Я подняла глаза. Посмотрела ровно. Как на партию с поддельными документами: факт установлен, бумага составлена. Дальше – решение поставщика.
Он не выдержал первым. Отвёл взгляд. Развернул лист, перечитал.
– К пятнице – это завтра, – сказал он.
Я кивнула.
– А Женя?
– Она приедет. Я уже договорилась.
Он стоял ещё минуту. Бумага в кулаке сминалась, расправлялась. Ведь он же всё понимал. Я видела, как менялось его лицо – от растерянности к злости, от злости к чему-то похожему на стыд. Потом он сложил лист, убрал в задний карман джинсов.
Вернулся на кухню. Я слышала, как доедал суп – медленнее, чем обычно. Потом помыл тарелку. Впервые за долгое время – обычно оставлял в раковине.
Надел куртку. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Я отложила книжку. Пальцы подрагивали – едва заметно, на самых кончиках, как после двенадцатичасовой смены на базе, когда перебираешь ящик за ящиком без перерыва. Только сейчас я ничего не перебирала.
За окном завелась «Калина». Фары скользнули по потолку и уехали.
Я достала телефон. Нашла нотариуса рядом с Жениной работой. Записалась на два часа. Отправила Жене адрес. Потом написала Глебу: «Нотариус, завтра, 14:00» – и адрес.
Он прочитал через три минуты. Ничего не ответил.
***
Пятницу я провела на базе. Привезли три тонны картофеля – пересчитала мешки, проверила вес, оформила приёмку. Руки делали своё.
В два часа позвонила Женя.
– Мам, мы у нотариуса, с папой. Он какой-то тихий. Вообще ничего не говорит.
– Подписывайте, – сказала я. – Всё правильно.
– Мам, ну расскажи уже, что происходит. Зачем он это делает?
– Потом расскажу. Подписывай, Жень.
Она вздохнула.
– Ладно.
Через сорок минут пришло сообщение от Глеба. Одно слово: «Готово». Я убрала телефон. Открыла блокнот, записала номер следующей партии.
С работы вышла в пять. Маршрутка – четвёртый маршрут, с остановки у рынка. Те же дома за окном, тот же поручень, за который я держусь каждый вечер. Ничего не изменилось? Или уже всё?
Поднялась на четвёртый этаж. Достала ключи. И ещё на площадке почувствовала запах – из-за двери тянуло горячим маслом.
Открыла дверь.
В прихожей – куртка Глеба на крючке. Ботинки на коврике. Полупустой пакет из продуктового у стены. На обувной полке – коричневая папка.
Я взяла её. Открыла. Договор дарения. Нотариальное заверение, дата сегодняшняя. Одаряемая: Евгения Глебовна. Подписи обоих, печать, отметка о подаче документов на регистрацию. Всё на месте. Номера, штампы, даты – как в хорошей накладной, только товар другой.
Закрыла папку. Положила обратно.
На кухне шипело масло. Я прошла по коридору и остановилась в дверях.
Глеб стоял у плиты. На нём был мой фартук – синий, со следами муки на кармане. Фартук ему был короток, завязки еле сошлись на спине. Рубашка натянулась на боках – раздался за последние годы, а гардероб так и не обновил. Он не обернулся.
На столе – две тарелки. Вилки, ножи. Хлеб, нарезанный вкривь: толстые куски с одного края, тонкие с другого. Я тут же вспомнила, как Женька в детстве пыталась резать батон – получалось точно так же.
– Документы видела? – спросил Глеб, не поворачиваясь.
– Видела.
Он снял сковороду с огня. Переложил на тарелку котлету – крупную, неровную, с подгоревшим боком. Рядом – картошку кубиками, чуть разваренную. Поставил передо мной.
Я села. Посмотрела на тарелку. От котлеты шёл запах горелого масла, картошка блестела. Неужели вот это и есть раскаяние? Подгоревший бок котлеты и криво нарезанный хлеб?
Глеб сел напротив. Положил себе. Не поднимал глаз.
– Рай, – начал он.
– Ешь, – сказала я. – Остынет.
Он замолчал. Взял вилку. Я тоже взяла свою.
Отрезала кусок котлеты. Снаружи пережарена, внутри розоватая – не додержал. Солоноватая. Масла многовато. Но горячая. И он приготовил её сам.
Хвост за день ослаб, пряди выбились на виски. Я не стала подтягивать.
Мы ели молча. За окном темнело – март, дни ещё короткие. Лампа над столом гудела, как всегда: я вкрутила её три года назад, с тех пор никто не менял. Глеб доел первым. Встал, отнёс тарелку к раковине, открыл воду. Я слышала, как он моет – неумело, тарелка стукнулась о край раковины.
– Женя звонила, – сказал он. – Спрашивала, всё ли у нас нормально.
– Что ответил?
– Что нормально.
– Правильно.
Он домыл тарелку. Поставил на сушилку кверху дном. Обернулся.
– Рай. Я хотел сказать…
– Не надо, – ответила я.
Он постоял. Кивнул. Вышел в комнату. Через минуту заработал телевизор – привычное бормотание.
Я доела картошку. Допила чай, который Глеб поставил рядом, не спрашивая. Два куска сахара – как я люблю. Это он всё-таки помнил.
Встала. Помыла свою тарелку. Вытерла стол. Проверила плиту – выключена. Из комнаты доносился звук телевизора. Обычный вечер. Привычные звуки. Но на кухне ещё пахло горелым маслом. И тарелка Глеба стояла на сушилке рядом с моей – кое-как протёртая, мокрая по краям.
Папка с дарственной лежала в прихожей на полке. В выходные отдам Жене. Квартира теперь её. Что бы ни случилось дальше – у дочери будет свой дом.
А я постою ещё секунду в тёмном коридоре. Послушаю, как гудит лампа на кухне, как бубнит телевизор за стеной. Одна дарственная и один ужин. За двадцать лет – негусто.
Но для начала – хватит.
