— Значит, я должна терпеть?! — Галина Петровна швырнула полотенце на табурет. — В моём доме?!
— В нашем, — поправила Катя, не поднимая глаз от кастрюли.
— Чего-о?!
— В нашем доме, Галина Петровна. Мы с Серёжей здесь прописаны. Вы сами нас позвали.
Тишина. Только капал кран — кап, кап, кап — как отсчитывал секунды до взрыва.
Свекровь стояла в дверях кухни, скрестив руки… нет, не так — она вцепилась в дверной косяк, пальцы побелели. Шестьдесят два года, волосы крашенные в рыжий, халат с синими цветочками, который она не снимала, кажется, с прошлого века. Взгляд — как у прокурора.
— Я тебя позвала?! — голос пошёл вверх. — Это я Серёжу позвала! Сын мой тут живёт! А ты — приложение!
Катя опустила половник. Медленно обернулась.
— Приложение?
— Приложение. Бесплатное. — Галина Петровна вошла на кухню, открыла холодильник, закрыла — не взяла ничего, просто чтобы что-то сделать руками. — Думаешь, я не вижу, как ты тут хозяйничаешь? Мою посуду переставила, занавески сняла, кота моего на балкон выгнала!
— Кот орал в три ночи.
— Он пел! Барсик всегда пел!
— Он орал, — повторила Катя. — Я сутки работаю через трое. Я хирург на подстанции. Мне нужно спать.
— Хирург! — Галина Петровна засмеялась — странно, коротко, без радости. — Ой, держите меня. Фельдшер на скорой, и уже хирург!
— Я не фельдшер. — Катя снова взялась за половник. — Я врач. Окончила мед, шесть лет ординатуры. Но вы не обязаны знать.
— Я много чего не обязана! Я не обязана терпеть, как чужая баба командует в моём доме!
— Галина Петровна, — Катя говорила ровно, без крика, и это, кажется, бесило свекровь сильнее, чем любой ор, — я поставила суп. Через сорок минут будет готов. Борщ, как Серёжа любит, со свёклой и фасолью. Если хотите — садитесь, поедим вместе. Если не хотите — ваше право.
Повернулась к плите.
Галина Петровна стояла ещё с минуту. Потом вышла, хлопнув дверью так, что с полки упал магнитик с Анапой — сувенир, привезённый сто лет назад.
Катя подняла его с пола. Поставила обратно.
Серёжа пришёл в восемь вечера — усталый, с кругами под глазами, в куртке, от которой пахло стройкой и холодом. Бросил ботинки у порога, прошёл на кухню, сел.
— Снова?
— Ага.
— Из-за чего?
— Барсика на балкон выгнала. И занавески.
Серёжа потёр лицо ладонями. Катя поставила перед ним тарелку. Он поел молча, потом сказал:
— Кать, ну ты же понимаешь — она одна. Отец умер три года назад, пенсия копеечная, и…
— Серёжа.
— Что?
— Ешь.
Он посмотрел на неё — в первый раз за весь вечер нормально посмотрел. Что-то в её лице остановило следующую фразу.
Из комнаты донеслось громкое:
— Серёженька! Иди сюда! Скажи ей про кота!
Серёжа встал.
— Я сейчас, — сказал он жене.
— Конечно, — сказала она.
И это «конечно» прозвучало так, что он остановился на секунду в дверях. Но не обернулся. Пошёл к матери.
Катя вымыла его тарелку. Свою — не тронула. Есть расхотелось.
Утром Галина Петровна вышла на кухню в шесть. Катя уже сидела за столом — в форме, с кофе, с телефоном.
— Ты куда в такую рань? — свекровь щурилась со сна.
— На сутки.
— А завтрак Серёже?
— В холодильнике. Второй полке, контейнер синий. Разогреть три минуты.
Галина Петровна открыла холодильник. Контейнер нашла сразу — гречка с котлетой, накрытая крышкой, сверху стикер: «Серёже. 180 градусов, 3 мин.»
Помолчала.
— А мне?
Катя допила кофе. Поставила чашку.
— Вы вчера сказали, что не едите чужую еду.
— Я… — Галина Петровна осеклась. — Ну, это я так. Погорячилась.
— Второй контейнер — зелёная крышка. Там тоже гречка. Можете взять.
Свекровь стояла с открытым холодильником. Катя уже надевала куртку.
— Подожди, — сказала Галина Петровна. — Ты всегда так? Молчишь — и делаешь?
— Как?
— Ну… всё равно делаешь. Хотя я нагрубила.
Катя застегнула молнию.
— Галина Петровна, я не делаю это для вас. Я делаю это потому, что так правильно. Разница есть.
Вышла. Дверь закрылась тихо — без хлопка.
Свекровь долго смотрела на зелёный контейнер. Достала. Поставила в микроволновку. Три минуты.
Барсик потёрся об ноги — его впустили с балкона ночью.
— Цыц, — сказала она коту. Но без злости.
Катя вернулась через двое суток — не через одни, смена растянулась. Зашла, сняла куртку, и сразу услышала голоса на кухне. Серёжин и ещё один — женский, незнакомый.
Заглянула.
За столом сидела тётка лет пятидесяти пяти, крашеная в блондинку, в кофте с пайетками. Перед ней стояла чашка чая и тарелка с Катиным печеньем — тем, которое она пекла в воскресенье.
— О, невестка пришла! — сказала тётка весело. — Галя, вот она какая!
Галина Петровна у плиты не обернулась.
— Это Зина, — сказал Серёжа. — Мамина подруга. Она… э… она пока поживёт у нас.
Катя не сказала ничего. Взяла со стола своё печенье — всё, что осталось, три штуки — и ушла в комнату.
Серёжа догнал через минуту.
— Кать, слушай, она временно. Месяц, максимум. У неё ремонт.
— Серёжа, у нас однушка.
— Ну, диван раскладывается.
— Диван раскладывается в гостиной, которая одновременно твой кабинет и наша спальня.
— Ну, мы как-нибудь…
— Нет, — сказала Катя. — Не как-нибудь.
— Ты что, выгонишь её?!
— Я не буду выгонять. Ты скажешь маме сам. Сегодня.
Серёжа сел на кровать. Помолчал.
— Мам уже пообещала.
— Тогда у тебя проблема с мамой. Не у меня.
За ужином Зина рассказывала про ремонт — подробно, с именами мастеров, с ценами на плитку. Галина Петровна кивала и подкладывала ей картошку. Серёжа ел молча. Катя не вышла вообще — сослалась на усталость после смены.
В одиннадцать ночи она лежала с книгой, когда за стеной услышала:
— Галь, ну жёсткая у тебя невестка. Прямо кремень.
— Зато Серёжа как сыр в масле, — ответила Галина Петровна. И в голосе было что-то странное — не злость, что-то другое.
— Это она готовит?
— Она.
— И молчит?
— Молчит.
Пауза.
— Боишься её? — спросила Зина.
Долгое молчание.
— Не боюсь, — сказала наконец Галина Петровна. — Уважаю. Это другое.
Катя закрыла книгу. Уставилась в потолок.
Этого она не ожидала.
Утром Зина собрала сумку сама. Вышла на кухню, где Катя варила кофе.
— Ты не выгоняешь, — сказала тётка. — Но и не принимаешь. Я поняла.
— Мне жаль, что так вышло.
— Не жалей. — Зина взяла сумку. — Правильно делаешь. Я бы тоже.
Всё случилось в четверг. Катя была дома — редкий выходной, первый за две недели. Сидела с чаем, смотрела в окно на мокрый двор.
Галина Петровна вошла без стука — как обычно. Но на этот раз остановилась у порога. Мяла в руках какой-то листок.
— Катя.
Не «невестка». Не «эй». Катя.
— Слушаю.
— Тут… — свекровь протянула бумагу. — Пришло. Из поликлиники. Я не поняла.
Катя взяла листок. Направление. Онкологический диспансер. Повторный приём. Дата — послезавтра.
— Давно получили?
— Неделю назад. Сунула в ящик, думала — само рассосётся.
— Что вам сказали на первом приёме?
Галина Петровна села на стул — тяжело, как будто ноги не держали.
— Сказали — образование. В груди… то есть, — она запнулась, вспомнила, что слово нельзя, — ну, там. Надо проверить. Я думала, ерунда. Мало ли что они говорят.
Катя смотрела на листок. Потом на свекровь.
— Серёжа знает?
— Нет. — Галина Петровна подняла взгляд — и Катя впервые увидела в нём не злость, не прокурорскую твёрдость, а страх. Обычный, голый, бабий страх. — Не говори ему. Он… он расклеится. Ты же знаешь его.
— Знаю.
— Ты врач. Ты скажи мне честно. Это… серьёзно?
Катя помолчала. Положила листок на стол.
— Не знаю. Пока не посмотрю результаты — не знаю. Но послезавтра вы идёте на приём. И я иду с вами.
— Зачем тебе…
— Затем, что вы одна не дослушаете до конца и уйдёте раньше времени. Я вас знаю.
Галина Петровна открыла рот. Закрыла.
— Ты меня знаешь, — повторила она медленно. — Три месяца живёшь — и знаешь.
— Три месяца — достаточно.
Молчали долго. За окном шёл дождь, Барсик прыгнул на подоконник и сел, глядя на улицу.
— Я тебя невзлюбила сразу, — сказала вдруг Галина Петровна. — Как Серёжа привёл. Ты зашла — и ни улыбки, ни «здрасьте, как вы», ничего. Просто — обвела взглядом квартиру. Я подумала — вот стерва.
— Я не стерва. Я просто устала в тот день. Двенадцать часов в операционной.
— Откуда мне было знать.
— Ниоткуда. Я не объяснила. Это моя ошибка.
Свекровь посмотрела на неё — удивлённо, почти растерянно.
— Ты умеешь признавать ошибки?
— Умею. Просто редко делаю это вслух.
— Почему?
— Привычка. На работе некогда объяснять. Там надо делать.
Галина Петровна взяла листок со стола. Посмотрела на него. Положила обратно.
— Страшно, — сказала она тихо. — Вот прямо страшно. Я не говорю никому — а оно внутри сидит. Неделю уже.
— Понимаю.
— Не понимаешь. Ты молодая.
— Я понимаю страх, — сказала Катя. — Я каждый день работаю рядом с ним. У других. — Она встала, налила свекрови чаю — молча, без спроса, поставила перед ней. — Послезавтра в девять утра. Я договорюсь с нужным врачом. Не в районной поликлинике — в нормальном месте. Серёже скажем, что едем по моим делам.
— Зачем ты это делаешь?
Катя взяла свою чашку.
— Вы мать Серёжи. Это достаточная причина.
Галина Петровна смотрела на неё долго. Потом отвернулась к окну. Плечи у неё чуть дрогнули — один раз, быстро.
Барсик слез с подоконника и пошёл к ней. Запрыгнул на колени.
Она не прогнала.
Вечером Серёжа нашёл их обеих на кухне — свекровь чистила картошку, Катя резала лук. Молчали. Но молчание было другое — не то, что раньше.
— Вы чего такие тихие? — спросил он осторожно.
— Готовим, — сказала Катя.
— Не мешай, — сказала мать.
Серёжа попятился в коридор. Там постоял. Потом осторожно заглянул снова — обе по-прежнему молчали, но Барсик сидел между ними на табуретке, и никто его не гнал.
Что-то изменилось. Он не понял что. Но почувствовал.
Из диспансера вернулись в час дня. Катя открыла дверь квартиры, пропустила свекровь вперёд.
Галина Петровна прошла на кухню, села. Поставила сумку на пол. Барсик сразу явился — потёрся о ноги, замурчал.
— Ну? — она смотрела на Катю. — Ты же поняла больше меня. Говори.
— Фиброаденома. — Катя села напротив. — Доброкачественная. Наблюдение раз в полгода, никакой операции пока не нужно. Врач всё правильно сказал — вы просто не дослушали.
Галина Петровна молчала секунд десять. Потом взяла кота на руки и уткнулась в него лицом.
Катя встала, включила чайник.
— Я же говорила, что уйдёте раньше времени, — сказала она негромко.
— Молчи, — донеслось из кошачьей шерсти. Но без злости.
Закипел чайник. Катя разлила чай — две чашки, без спроса, как уже привыкла.
— Серёже скажешь? — спросила Галина Петровна, подняв наконец голову. Глаза красные, но голос ровный.
— Это ваше решение.
— Я скажу. Пусть знает. — Она взяла чашку. Подержала в ладонях, грея руки. — Катя.
— Да.
— Я тебя неправильно поняла. С самого начала. — Она говорила медленно, как будто каждое слово давалось с трудом. — Ты не стерва. Ты просто… другая. Я таких не встречала.
— Каких?
— Которые делают — и молчат. Без благодарности, без… ничего. Просто делают.
Катя обхватила чашку ладонями.
— Меня так учили. Сначала сделай — потом объясняй.
— Хорошо учили.
За окном выглянуло солнце — первый раз за несколько дней. Полоса света легла через весь стол, через чашки, через руки свекрови.
Галина Петровна посмотрела на эту полосу. Потом на невестку.
— Борщ сегодня я сварю, — сказала она. — Ты отдыхай.
Катя не улыбнулась. Просто кивнула.
Но когда свекровь отвернулась к плите — достала из ящика магнитик с Анапой. Поставила на самое видное место.
Пусть стоит.
